* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

189 Е . Н. КОВАЛЬСКАЯ. 190 Ковальская, Елизавета Николаевна *). Родилась я в Харьковском у., в имении моего незаконного отца, помещика Солнце­ ва. Моя мать—крестьянка, была крепостной моего отца. По каким-то семейным сообра­ жениям, отец, благодаря обширным связям с высшей администрацией, перевел меня с матерью в мещане г. Харькова задним чис­ лом, спустя приблизительно 7 лет после моего рождения. Вследствие этого я по официальным бу­ магам значилась „незаконная дочь мещанки г. Харькова и полковника Солнцева". Год моего рождения в разных бумагах значится разный: в одном документе—49, в дру­ гом—50, а в третьем—52 г. Какой действи­ тельный—не знаю. Первые впечатления бытия были для меня жестоки и непонятны. Мне не было еще 6 лет, вероятно, когда мне стало известно, что существуют помещики и крестьянекрепостные; что помещики могут продавать людей, что мой отец может продать мою мать соседнему помещику, а меня другому, разлучив нас. Но моя мать не может про­ дать моего отца. Не менее жестоким было для меня другое открытие: дети делятся на законных и незаконных, при чем последние, независимо от их личных качеств, всегда заслуживают презрения, служат предметом издевательств, оскорблений. Дворовые ребя­ тишки дразнили меня скверным словом,, каким в те времена народ называл незакон­ ных детей. Долгими зимними вечерами в деревне, пробравшись тихонько в „девичью", при­ таившись в уголку, я слушала, как дворо­ вые девушки, сидя с прялками, освещенные пылающей печью, рассказывали друг другу свои печальные истории, Заметив меня, одна из них обратилась ко мне: „Слушай, слушай, вот вырастешь,—на твою беду ты красивая,—продадут тебя". По ночам меня мучили кошмарные сны, мне снилось, как меня продают. Я не помню, чтобы отец продавал когонибудь из своих крестьян. Но он купил, еще до моего появления на свет, молодого интеллигентного музыканта-скрипача, по­ бочного сына какого-то графа от крестьян­ ки. Купив, он дал ему „вольную", но чело­ век был уже загублен, пил запоем и доб­ ровольно остался жить у нас в качестве управляющего одного из имений отца. Общность положения сблизила нас, Подвы­ пивши, он делился своими переживаниями с ребенком. Его судьба для меня была „memento mori". У него я научилась грамоте. Первыми прочтенными мною книгами были поэты *) Автобиография написана в ноябре Москве. 3925 г. в из его маленькой библиотечки: Пушкин, Лермонтов, Полежаев; особенно полюбилась мне „Песнь пленного ирокезца" Поле­ жаева: Но, как дуб Неподвижен Неподвижен Встречу миг * • • вековой. от стрел, и смел роковой * щ Ш Я умру, но умру На погибель врагам... распевала я на придуманный мною мотив, бродя одиноко по старому запущенному саду. Смутными, туманными тенями промельк­ нули в моем детстве образы декабристов. Среди родственников отца был очень юный офицер, князь Волконский, был ли он в каком родстве с декабристом—не знаю. Он научил меня песне о декабристах в такой редакции: Не слышно шуму городского, На невской башне тишина, Лишь на штыке у часового Горит полночная луна. Несчастный юноша, ровесник Младым цветущим деревам, В глухой тюрьме заводит песню И отдает тоску волнам. Не жди, отец, меня, с невестой, Сломи венчальное кольцо, Здесь за решеткою железной Не быть мне мужем и отцом. На мои расспросы, кто этот юноша за решеткой, он рассказал, что были хорошие люди, которые хотели устроить так, чтобы никто не мог продавать людей; за это царь посадил их в тюрьму за решетку. Другое яркое воспоминание осталось в моей памяти,—родственник отца, тоже князь или граф (не помню), Багратион, которого у нас считали сумасшедшим; возможно, что он таким и был. Его визиты были таин­ ственны. Помню его первое появление. Мы жили в деревне. Зима. Ночь. Метель. Соба­ ки подняли неистовый лай, лакеи выбежали, с зажженными фонарями во двор. В свете фонарей двигалась высокая мужская фигу­ ра. Прислуга встревоженно бежала к моей матери: „снимайте, скорее снимайте!" Мать спешила убрать со стен гостиной портре­ ты царей, В гостиной появлялся высокий, сгорбленный, седой, молодой старик. Не здороваясь ни с кем, он обводил глазами стены. Затем обращался к отцу: „у тебя хо­ рошо, Николай, чисто, нет этой дряни по стенам". Ко мне он относился как-то осо­ бенно любовно, сажал к себе па колени, много рассказывал мне непонятного, из чего в моей голове оставалось только пред­ ставление опять же о каких-то хороших