* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки
•РОМАН [819—820] РОМАН •ловечеекой самодеятельности. И х борьба протгив деградации человека при упрочившемся -капиталистическом строе глубже, чем борьба романтиков» именно потому, чтоонаболее жиз ненна и не страдает мнимым ^радикализмом». Но романтические тенденции действуют во всех этих писателях, к а к снятые (отчасти) мо менты. Мы говорим только «отчасти». Хотя великие писатели-реалисты ХТХ в. и преодо левают романтизм, поскольку в творческой борьбе против деградации человека они идут гораздо дальше в глубь объективного мира, чем романтики, все ж е они преодолевают ро мантическое наследие не целиком. Там, где они у ж е не в состоянии побороть овеществлеилоеть общественных образований, они поне воле должны обращаться к средствам роман тической стилизации. Обе формы преодоле н и я романтики, действительная и мнимая, яснее всего выражены у Б а л ь з а к а . Но эта двойственность в отношении великих писа телей рассматриваемого периода к романтике выражается у каждого из них по-своему. Каждому из них можно предъявить двойной упрек в том, что он делает слишком большие уступки прозе жизни, с одной стороны, и ро мантическому субъективизму—с другой. Эта двусторонняя критика классического Р . про звучала у ж е в спорах о гётевском «Виль гельме Мейстере». Шиллер пишет в своем письме к Гёте, резюмирующем его оконча тельное впечатление от Р . , что романтический аппарат последнего, несмотря на все искус ство Гёте, все же покажется только «театраль ной игрой», только «искусственным приемом*; & последовательный романтик Новалис отвер гает произведение Гёте к а к «Кандида, напра вленного против поэзии»: «Это опоэтизиро ванная буржуазная и домашняя история... Художественный атеизм—вот дух этой книги; •ока, очень искусно построена; с помощью де шевого прозаического материала достигнут поэтический эффект». Эта двойственность в борьбе лучших мысли телей и художников против нисхождения че л о в е к а при капиталистическом строе, кореня щаяся в последнем счете в том, что эта борьба против деградации сама неизбежно ведется на буржуазной почве, между тем как познание причин, порождающих эту деградацию, гро з и т прорвать все буржуазные рамки,*—эта двойственность определяет и позицию писате л е й в вопросе о «положительном» герое. Геге левское требование, чтобы Р . воспитывал в читателе уважение к буржуазной действитель ности, должно было привести в конце концов к созданию положительной личности, выдви гаемой образец. Но этот положительный герой, к а к цинично выразился однажды сам Гегель, оказался бы не героем, а филистером, «таким ж е , к а к все прочие... Обожаемая жен-Щина, бывшая когда-то единственной, анге л о м , приблизительно такова ж е , к а к все дру гие, занимаемая должность связана с трудами и неприятностями, брак—домашний крест, и все сводится стало быть к той же канители, к а к у других». Итак, осуществление гегелев с к о г о требования неизбежно привело бы к пошлости; чтобы осуществить его в поэти ческой форме, нужно дать почувствовать иро ническую диалектику этого осуществления (ср. эпилог «Войны я мира»). Вообще по при чинам, к-рых мы коснулись выше, примире ние общественных противоречий может войти элементом в композицию Р . только тогда, когда оно в сущности не достигается, когда ав тор изображает нечто иное и большее, чем это искомое примирение противоречий, а именно: их трагическую неразрешимость. Неудача со знательных авторских замыслов, художест венное изображение иной картины мира вме сто той, к-рая была задумана, и составляет к а к раз величие писателей в этот&период раз вития Р . Характеризуя Толстого к а к «зеркало русской революции», Ленин описывает очень ясно это парадоксальное отношение между намерением художника и его произведением: «Не называть же зеркалом того, что очевидно не отражает явления правильно? Но наша революции—явление чрезвычайно сложное; среди массы ее непосредственных совершите лей и участников есть много социальных эле ментов, которые тоже явно не понимали про исходящего...» «Толстой отразил наболевшую ненависть, созревшее стремление к лучшему, желание избавиться от прошлого,—и незре лость мечтательности, политической невоспи танности, революционной мягкотелости^ ( Л е н и н В. И . , Сочин., т. X I I , стр. 331 и 334). Эти глубокие критические замечания справед ливы—-mutatis mutandis — т а к ж е и по отно шению к Б а л ь з а к у и Гёте; и действительно. Энгельс критиковал и х обоих с подобной же методологической точки зрения. Отправляясь на поиски своей фантастической и большей частью буржуазно-реакционной утопии «сере дины», попутно они открыли и изобразили целое обширное царство, царство всемирноисторических противоречий капиталистиче ского общества. Изображение этих неразрешимых при капи тализме противоречий делает невозможной— в удачных произведениях—фигуру «положи¬ тельного*- героя. Б а л ь з а к пишет в одном из своих предисловий, что его Р . оказались бы неудачными, если бы фигуры Цезаря Бирото, Пьеретты, госножи де Морсоф не были для читателя более привлекательны, чем, скажем, фигуры Вотрена или Люсьена де Рюбампре; на самом ж е деле романы Б а л ь з а к а удачны именно потому, что верно к а к раз обратное. Чем глубже художник вскрывает противоре чия буржуазного общества, чем беспощаднее разоблачает низость и лицемерие капитали стического общества, тем менее выполнимым становится циничное требование Гегеля о «по ложительном» герое-филистере. Выше мьт указали, что хоть и ограниченные, но свобод ные и крепкие «положительные» герои рома на X V I I I в . становились в X J I X в. все более неприемлемыми в качестве положит ел ьных героев. Требование дать «положительного» героя становится д л я буржуазии X I X в. все больше требованием апологетическим, требо ванием, чтобы писатель не вскрывал, а зама зывал н примирял противоречия. У ж е Гоголь резко выступил против этого требования. «Но не то тяжело, что будут недовольны ге роем; тяжело т о , что живет в душе неотрази мая уверенность, что тем же самым героем.