* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

ЛЕРМОНТОВ [293 — ?94] ЛЕРМОНТОВ тором человек есть только возможность ч е ­ го-то действительного в будущем и совер­ шенный п р и з р а к в настоящем». Г л у б и н а и меткость этого а н а л и з а подтверждаются полднешлими работами. Присоединившись к оценке Печорина Б е л и н с к и м , Н . Р о ж к о в от­ метил в этом образе «задатки общественно­ го деятеля». Д . Овсяник о-Кулик о некий счи­ т а л , что Печорина «всего лучше удовле­ творила б ы . . . ж и в а я и осмысленная обще­ ственная деятельность» и что з а ее отсут­ ствием «ему психологически необходимо бы­ ло создать себе некоторый суррогат дея­ тельности». Вот откуда беспрерывные ме­ т а н ь я Печорина и т р а т а сил н а мелкие интриги и п р и к л ю ч е н и я , В отличие хотя бы от героев И . С. Тургенева, Печорину ч у ж д а в н у т р е н н я я неспособность к дей­ ствию, у него размышление н е пара­ л и з о в а л о воли, его мука—не в гамле­ тизме, а в отсутствии арены д л я примепешгя своих сил. Глубоко страдая от одиночества, не бу­ дучи в состоянии удовлетвориться уходом и мир фантазии, Л . , подобпо Белинскому, искал перехода от отвлеченного и д е а л а к действительности. Примерно в 1840 доста­ точно отчетливо обозначается попытка войти в гущу действительности, слиться с ней. Од­ нако он пришел к настроениям своеобразного ф а т а л и а м а: «Судьбе, к а к т у р о к и л ь тата­ рин/, Эа все я равно благодарен; / У бога счастья не прошу/ И молча зло переношу» (/Валерик», 1840). Этот фатализм многие приняли з а переход п а позиции смирения, религиозной веры и чуть не славянофиль­ ства. Известные к р у г и бурлсуазяой и дво­ р я н с к о й критики по вполне понятным сооб­ р а ж е н и я м создали целую легенду о смирен­ ном и чуть-чуть не ••истинно-русском» Л е р V O H T O B C . Н а д созданием этого мифа потруди­ лись и А . Григорьев, и историк Ключевский, и Н . К о т л я р е в с к и й , и д р . П . Федоровский считал д а ж е , что Л . предвосхитил пропо­ ведь Ф . М. Достоевского: «Смирись, гор­ дый человек!» Н . К о т л я р е в с к и й , Н . Бродг кий и д р . усматривали в стихах Л . п р и ­ ближение к позициям славянофильства. «Бо­ родино», «Песня про к у п ц а К а л а ш н и к о в а ^ , ^ Мцыри» в истолковании Федоровского, К о т ляревского и д а ж е не устоявшего против традиции Р о ж к о в а проводят идеи религиоз­ ного смирения* Эта легенда д о л ж н а быть р а з ­ облачена. П о д ч и н я я с ь необходимости, з о р ­ ко в г л я д ы в а я с ь в действительность, о щ у щ а я бесплодность абстрактного идеала, Л . н е с т а л а п о л о г е т о м «гнусной расейской действительности», не о т к а з а л с я от своих вольнолюбивых стремлений. Смысл произ­ ведений позднего Л . совершенно извращен творцами легенды о славянофильстве поэта. Подлинной идеей «Бородина» я в л я е т с я не квасной патриотизм, а, по замечанию Б е л и н ­ с к о г о , — ж а л о б а н а настоящее поколение, дремлющее в бездействии» («Да, были люди в наше в р е м я , / Н е т о , что нынешнее п л е мн:/ Богатыри—не вы!»). Е щ е нелепее го­ ворить о смиренно-религиозной установке «Песни про к у п ц а Калашникова». У ж е Б е ­ л и н с к и й р а з г л я д е л в ней «состояние д у х а поэта, недовольного современной действи­ тельностью и перенесшегося от нее в дале­ кое прошедшее, чтобы там искать ж и з н и , к-рой он не видит в настоящем». «И в К а л а ш ­ никове—пишет Н . Коробка,—и в Кирибеевиче мы видим ту ж е сильную, могучую личность, развитие которой составляет я д р о поэзии Л . , и личность эта я в л я е т с я в Д В У Х своих видоизменениях—насильника и про­ тестанта против н а с и л и я , протестанта, образ к-рого нарисован ие только более привлека­ тельным, но и более величественным». Л . II. Войтоловский слышит в поэме «крик нена­ висти к ц а р ю и опричине» и «укор п р о т и в тех, кто не в силах постоять эа себя, к а к . . . Калашников». Мятежную окраску поэмы р е з ­ ко подчеркивает и Л у н а ч а р с к и й . Мотивы усталости, успокоения перед л и ­ цом природы пи в к а к о й мере не определя­ ют собой общей направленности творчества зрелого Л . Г о р ь к а я молитва, я в л я ю щ а я ­ ся гневным вызовом богу («Благодарность», 1840), пламенный протест против гнета и гимн свободе («Мцыри», 1840), противопо­ ставление мужественного обличителя обще­ ственных пороков самодовольству сытых («Пророк», 1841)—таковы х а р а к т е р н ы е мо­ тивы, вместе с мотивами «Героя нашего вре­ мени» и «Песни про к у п ц а К а л а ш н и к о в а » определяющие творческое лицо Л- последних д в у х лет его ж и з н и . И в фаталистическом «Валерике» [1841] мы находим впервые в русской поэзии будничную к а р т и н у войны, А err.oj-ъ су г ок сниженную и освооожденную от традицион­ ной батальной бутафории, мы находим зна­ менитое восклицание: « . . . Ж а л к и й человек./ Чего он хочет!., небо я с н о , / П о д небом места много всем,/ Н о беспрестанно и напрасно/ Один в р а ж д у е т он—зачем?» А в «Родине» [ 1841 J Лермонтов провозглашает р а з р ы в со в с е й и д е о л о г и е й о ф и ц и а л ь н о й и м п е р а т о р с к о й Р о с с и и , отвергая такие святыни дворянского патриотизма, к а к «слава, к у п л е н н а я кровью», «полный гордого доверия локон» и даже «темной ста­ рины заветные преданья». Недаром «Роди­ ну» т а к высоко ценил вождь революционной демократии Н.А. Добролюбов. Таким образом переход от абстрактного идеала к действи­ тельности п е о з н а ч а л д л я Л . р а з р ы ­ в а с с а м о й с у щ н о с т ь ю с в о и х м flт е я с н ы х у с т р е м л е н и й . П р а в Боденштедт, г о в о р я , что Л . «никогда не мог и пе хотел дойти до такого примирения ( к а к П у ш ­ к и н — Г . .я*.), потому что оно не могло быть полным, а половинных мер он не терпел». Л. так и н е с у м е л р а з р е ш и т ь ко­ ренное противоречие пдеала и действительЮ-