* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

719 ДОСТОЕВСКТЙ 720 мане Д.—критика позитивной морали и вивсть съ ней первая антитеза несколько ослаблены. Рогожинъ и Настасья Филипповна—просто мученики своихъ неодолимыхъ страстей, жертвы внутреннихъ, разди­ рающи хъ душу противорёчШ. Мотивы жестокости, нсобузданнаго сладостраспя, тягогЪнтя къ Содому— словомъ, Карамазовщины—уже звучать здесь со всей своей страшной катастрофической мощью. Изъ второстепенныхъ—ведь все образы, въ томъ числе я Рогожинъ и Настасья Филипповна, задуманы лишь какъ фонъ для кн. Мышкина—мотивы эти стано­ вятся главными, пленяютъ напряженную душу ху­ дожника, и онъ выявляешь ихъ во всей захватываю­ щей нхъ шири. Темъ сильнее выдвинута вторая, еще более мучительная дли человека антитеза: я и м i р ъ или л и к о с м о с ъ , я и п р и р о д а . Немного страницъ посвящено этой антитезе, и ставить ее одинъ иэъ второстепенныхъ героевъ—Ипполить, но мрачный духъ ея реетъ надъ в с е м ъ проиэведешемъ. Подъ ея аспектомъ меняется весь смыслъ романа. Мысль Д. идетъ какъ бы следующимъ путемъ. Могутъ ли быть счастливы даже те, избранные, Наполеоны? Какъ вообще можно жить человеку безъ Бога въ душе, съ однимъ только р а з у м о м ъ , разъ существуютъ неумолимые законы природы, вечно раскрыта всепоглощающая пасть «страшнаго, не­ мого, безпощадпо жестокаго зверя», готоваго каждое мгновеше тобя поглотить? Пусть человекъ зара­ нее мирится съ темъ, что вся жизнь состоитъ въ безпрерывномъ по ъд ант и другъ друга, пусть, соответственно этому, заботится только объ од­ номъ, чтобы какъ-нпбудь сохранить за собою место за столомъ, чтобы и самому поедать какъ можно большее количество людей; но какая радость можетъ вообще быть въ жизни, разъ ей положенъ срокъ, п съ каждымъ мгновешемъ все ближе и ближе придвигается роковой, неумолимый конецъ? Уже «подпольный» человекъ Д. думаетъ, что разсудочная способность есть только одна какаянибудь двадцатая доля всей способности жить; разсудокъ знаетъ только то, что успелъ узнать, а натура человеческая действу етъ в с я целякомъ, в с е м ъ , что въ вей есть, сознательно и б е з со­ з н а т е л ь н о . Но въ этой самой натуре, въ ея б е з с о з н а т е л ь н о м ъ, есть глубины, где, можетъбыть, и скрывается истинная разгадка жизни. Среди неистовствующихъ страстей, среди шумной и пе­ строй MipcKofl суеты, светелъ духомъ, хотя не радостенъ, одинъ только кн. Нышкинъ. Ему одному открыты просветы въ область мистическаго. Онъ знаетъ все беэсшпе разсудка въ разрешены вековеч н ыхъ проблемъ, но д у ш о ю чуетъ иныя воз­ можности. Юродивый, «блаженный», онъ уменъ высшимъ разумомъ, постигаегъ все сердцемъ, ну­ т р о мъ своимъ. Черезъ посредство «священной» болезни, въ несколько невыразимо счастливыхъ се­ ку ндъ до припадка, онъ познаешь высшую гариошю, где все ясно, осмысленно и оправдано. Кн. Мыш­ кинъ— больной, ненормальный, фавтастичесшй—а между темъ чувствуется, что онъ самый здоровый, самый крепклй, самый нормальный изъ всехъ. Въ обрисовке этого образа Д. достигъ одной нзъ высо­ чайшихъ вершинъ творчества. Здесь Д. вступплъ на прямой путь къ своей сфере мистическаго, въ центре которой Христосъ и вера въ безсмертте— единственно незыблемая основа морали. Следуюшдй романъ—«Бесы»—еще одно смелое восхождеше. Въ немъ две неравномерный какъ по количеству, такъ и по качеству части. Въ одной—злая критика, до­ ходящая до каррнкатуры, на общественное движе­ т е 70-хъ годовъ и на его старыхъ вдохновителей, успокоенныхъ, самодовольвыхъ жрецовъ гумавязма. Последше осмеяны въ лице Карамазинова и ста­ рика Верховенскаго, въ которыхъ видятъ изуродо­ ванный изображения Тургенева и Грановскаго. Это одна иэъ швневыхъ сторонъ, которыхъ не мало въ публицистической деятельности Д. Важна и ценна другая часть романа, где изображена группа лицъ съ «теоретически раздраженными сердцами», бью­ щихся надъ решешемъ м^ровыхъ вопросовъ, изнемо­ гаю щихъ въ борьбе всевозможныхъ желашй, стра­ стей и идой. Прежшя проблемы, прежшя антитезы, переходишь здесь въ свою последнюю стадш, въ противопоставлеше: «Богочеловекъ и Человекобогъ». Напряженная воля Ставрогина одинаково тяготеешь къ верхней и къ нижней бездне, къ Богу и къ д1аволу, къ чистой Мадонне и къ содоискимъ грехамъ. Поэтому онъ и въ состояши одновременно проповедывать идеи Богочеловечества и человекобожества. Первыиъ внемлешь Шатовъ, вторымъ—Кирилловъ: его же самого не захватывают^ ни те, ни друпя. Ему ме­ шаешь его «внутреннее безмшо», слабость нселашй, неспособность воспламеняться ни мыслью, ни страстью. Есть въ немъ что-то отъ Цечорина: при­ рода дала ему огромныя силы, большой умъ, но въ душе его смертельный холодъ, сердце ки всему безу­ частно. Онъ дишенъ вакпхъ-то таинствепныхъ, но самыхъ нужныхъ источниковъ жизни, и его последHi й уделъ—caMoy6ificTBO. Шатовъ тоже гибнешь не­ законченным^ одинъ только Кирилловъ проводить усвоенную имъ идею человекобожества до конца. Страницы, ему посвященныя, изумительны по глу­ бине душевнаго анализа. Кирилловъ — у какого-то предела; еще одно движете, и онъ, кажется, постиг­ нешь всю тайну. И у него, какъ и у кн. Мышкина, тоже бывають припадки эпилепыи, и ему въ послед­ и т несколько мгновешй дается ощущен]е высшаго блаженства, все разрешающей гармоши. Дольше— говорить онъ самъ—человеческий организмъ не въ состояши выдержать такое счастье; кажется, еще одинъ мигъ—я жизнь сама собой прекратилась бы. Быть-можетъ, эти-то секунды блаженства и даютъ ему смелость противоставить себя Богу. Есть въ немъ какое-то несоэнанное релипозноо чувство, но оно засорено неустанной работой разума, его на­ у ч н ы м и убеждешями, уверенностью его, какъ пнженера-м е х ан и к а, что вел космическая жизнь можешь и д о л ж н а быть объяснена только механическимъ путемъ. Тонлешя Ипполита (въ «Идшшв»), ужасъ его передъ неумолимыми законами при­ роды—вотъ исходная точка Кириллова. Да, самое обидное, самое ужасное для человека, съ чемъ онъ абсолютно пе можетъ мириться—это смерть. Чтобы какъ-нибудь избавиться отъ нея, отъ ея страха, чело­ векъ создаешь фикщю, измышляетъ Бога, у лова кото­ раго ищетъ спасешя. Богъ есть страхъ смерти. Нужно уничтожить этотъ страхъ, п вместе съ нимъ умретъ и Богъ. Для этого необходимо проявить с в о е в о л 1 е , во всей его полноте. Никто еще до сихъ поръ не осме­ лился такъ, безъ всякой посторонней причины, убить себя. А вотъ онъ, Кирилловъ, посмеешь и темъ дока­ жешь, что 'бнъ ея не боится. И тогда свершится величайшей мировой переворотъ: человекъ эайметъ место Бога, станешь Человекобогомъ, ибо, переставь бояться смерти, онъ и физически начнешь переро­ ждаться, одолеешь, наконецъ, механичность природы и будетъ вечно жить. Такъ меряется силами чело­ векъ съ Богомъ, въ полу бредовой фантазы мечтая о Его преодолены. Богъ Кириллова — в е въ трехъ лицахъ, тушь нетъ Христа; это тотъ нее космосъ, обожествлен] е той же механичности, которая его такъ пугаешь. Но ея не осилить беэъ Христа, безъ веры въ Воскресенье и въ вытекающее отсюда чудо беземерты. Сцена самоуб1йства потрясающая