* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

717 ДОСТОЕВОВЛЙ 718 ственно и физически, куда-то стремился, что-то дълалъ и ве аамЪтилъ, какъ жизнь прошла глупо, гадко, нудно, безъ единаго яркаго момента, безъ единой капли радости. Прожита жизнь, и теперь не­ отступно преслъдуеть мучительный вопросъ: к ъ ч е м у ? Кому она нужна была? Кому нужны были ВСЕ его страдашя, исковеркавппя все его существо? А ведь и онъ тоже когда-то върилъ во всв эти идеалы, тоже кого-то спасалъ или собирался спа­ сать, поклонялся Шиллеру, плакалъ надъ судьбою «меньшого брата», точно былъ еще кто-нибудь меньше его. Какъ же прожить бледные годы остатка? Въ чемъ искать утвшешл? Его нетъ и не можетъ быть. Отчаяше, безпредельная злоба—вотъ что ему осталось въ результате отъ жизни. И онъ выносить на светъ эту злобу свою, швыряетъ въ лицо людямъ свои издевательства. Все ложь, тупой самообманъ, глупая игра въ бирюльки глупыхъ, ничтожныхъ лю­ дей, въ слепоте своей о чемъ-то хопочущпхъ, чемуто поклоняющихся, какпмъ-то глупымъ выдуманнымъ фетишамъ, не выдерживающимъ какой бы то нп было критики. Щною всехъ мукъ своихъ, ценою всей загубленной жизни своей купилъ онъ свое право на беэпощадный циниэмъ слъдующихъ словъ: мне чтобъ чай былъ и Mipy ли погибнуть, я скажу: «мне, чтобы чай былъ, и м1ръ пусть погибнешь». Если Mipy нетъ дела до него если ucTopia въ своемъ поступательномъ двпженш безжалостно гу­ бить всехъ по пути, если призрачное улучшеше жизни достигается ценою столькихъ жертвъ, столькихъ страдашй, то онъ не пр1емлетъ такой жизни, такого Mipa—не пр1емлетъ во имя своихъ а б с о л ю т н ы х ъ правъ, какъ единый разъ существующей личности. И что м,огутъ ему на это возразить: поэитивистически-сощальные идеалы, грядущая гармошя, хрустальное царство? Счастье будущихъ поколёшй, если оно кого-нибудь и можетъ утёшить, есть сплош­ ная фикщя: въ его основе неправильный разсчетъ или явная ложь. Оно предполагаешь, что стоить только человеку узнать, въ чемъ его польза, какъ онъ сейчасъ же в непременно начнетъ стремиться къ ней, а выгода состоитъ въ томъ, чтобы жить въ согласш, подчиняться общимъ установленнымъ нор­ мамъ. Но кто же решилъ, что человекъ ищетъ только выгоды? Ведь это кажется только съ точки зрешя разума, но разумъ меньше всего играетъ роль въ жизни, я не ему обуздать страсти, ве­ ковечный стремления въ хаосу, къ разрушение. Въ самое последнее мгновеше, когда хрустальный дворецъ вотъ-вотъ ужо достроенъ, непремённо най­ дется какой-нибудь джонтльменъ съ ретроградной (fm3ioHOMiert, который упреть руки въ боки и ска­ жешь всемъ людямъ: «а что, господа, не столкнуть ли намъ все это благоразум1е съ одного разу, един­ ственно съ той целью, чтобы все эти логарнемы отправились къ черту, и чтобы намъ опять по своей глупой воле пожить», хотя бы и въ несчастш. И онъ непременно найдетъ себе последователей, и даже не мало, такъ что всю эту канитель, име­ нуемую историй, придется начинать сначала. Ибо «своо, с о б с т в е н н о е , вольное и свободное хо­ тенье, с в о й с о б с т в е н н ы й , хотя бы самый дивлй капризъ, с в о я фантаз!я—вотъ это-то все и есть та самая пропущенная, с а м а я в ы г о д н а я выгода, которая ни подъ какую классификацию не подхо­ дить, и отъ которой все системы, все Teopin посто­ янно разлетаются къ черту». Такъ злобствуешь че­ ловекъ изъ «подполья»; до такого иэступлешя дохо­ дить Д., заступаясь ва загубленную жиэнь единичной л и ч н о с т и . Къ такому выводу могъ придти именно пламенный у ч е н и к ъ Б ё л и н с к а г о , вместе со CLIOимъ учителемъ признавшей абсолютность ; начала л и ч н о с т и . Здесь жо начертана вся бу­ дущая разрушительная работа Д. Въ дальнейшемъ онъ будетъ только углублять эти мысли, вызывать иэъ преисподней все вовыя и новыя с и л ы хаоса— все страсти, все древнте инстинкты человека, дабы окончательно доказать всю несостоятельность обычныхъ основъ нашей морали, всю ея н е м о щ н о с т ь въ борьбе съ этими силами н темъ самымъ расчи­ стить почву для иного обосновашя—мистическнр е л и г 1 о з н а г о . Мысли человека «изъ подполья» полностью усваиваешь Раскольниковъ, герой одного изъ самыхъ гешальныхъ произведений въ мировой литературе: «Преступлешя и Наказашя». Расколь­ никовъ—последов&тедънейппй нигилистъ, гораздо более последовательный, чемъ Базаровъ. Его основа—атепзмъ, и вся его жизнь, все его по­ ступки—лишь логические выводы изъ него. Еслп нетъ Бога, если все наши категоричесше импера­ тивы— одва лишь фикщя, если этика, такимъ обра­ эомъ, можетъ быть объяснена только какъ продуктъ из вестн ыхъ сощальныхъ отношешй, то не правиль­ нее ли, не научнее ли будешь такъ называемая двойная бухгалтер1я нравственности: одна — для господь, другая—для рабовъ? И онъ создаешь свою теорш, свою этику, по которой разрешаешь себе нарушить основную нашу норму, запрещающую пролит1е крови. Люди делятся на обыкновенныхъ и необыкновенныхъ, на толпу и героевъ. Первые— трусливая, покорная масса, по которой пророкъ имеетъ полное право палить нзъ пушекъ: «пови­ нуйся, дрожащая тварь, и не разсуледай». Вторые— смелые, гордые, прирожденные властелины, Напо­ леоны, Цезари, Александры Македонсше. Этимъ все позволено. Они сами—творцы законовъ, устано­ вителя всякихъ ценностей. Ихъ путь всегда усеянъ трупами, но они спокойно переступаютъ черезъ нихъ, неся съ собою новыя высппя ценности. Дело каждаго решать про себя и эа себя, кто онъ. Раскольниковъ решилъ и проливаешь кровь. Такова его схема. Д. вкладываешь въ нее необычайное по гешальности содержаше, где железная логика мысли сливается воедино съ тонкимъ знашемъ человеческой души. Раскольниковъ убиваетъ не старуху, а п р и н ­ ц и п ъ , и до последней минуты, будучи уже на ка­ торге, не сознаешь себя виновнымъ. Его трагед1я— вовсе не следств1е угрызешй совести, мщешя со стороны попранной имъ «нормы»; она совсемъ въ другомъ; она вся въ сознашя своего н и ч т о ж е с т в а , въ глубочайшей обиде, въ которой виноватъ одинъ только рокъ: онъ оказался не героемъ, онъ не с м е л ъ—онъ тоже дрожащая тварь, и это для него невыносимо. Не смирился онъ; передъ кемъ илп передъ чемъ ему смириться? Ничего о б я з а т е л ь н а г о , к а т е г о р п ч о с к а г о ведь нетъ; а люди еще мельче, глупее, гаже, трусливее его. Теперь въ его душе ощущеше полной оторванности отъ жизни, отъ самыхъ дорогихъ ему людей, отъ всехъ живущихъ въ н о р м е и съ н о р м о й . Такъ ослож­ няется здесь исходная точка «подпольнаго чело­ века». Въ романе выведенъ еще целый рядъ дру­ гихъ лицъ. И какъ всегда, глубоко трагичны и инте­ ресны одни лишь падине, мученики своихъ страстей или идей, быошдеся въ мукахъ на грани черты, то переступаюшде ее, то казняшле себя за то, что пе­ реступили (Свидригайловъ, Мармеладовъ). Авторъ уже близокъ въ разрешение поставленныхъ имъ вопросовъ: къ упразднение всехъ антитезъ нъ Б о г е и въ вёре въ 6 е з с м е р т 1 е . Соня Мармеладова тоже нарушаешь норму, но съ нею Богъ, и въ этомъ внутреннее спасеше, ея особая правда, мотпвъ ко­ торой глубоко проникаешь всю мрачную симфонпо романа. Въ «Идютв»—следующемъ большомъ ро(