* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

929 БАЛЬМОНТЪ 930 Гете, Марло, Ленау, Мюссе, Гейне п другихъ.— Основная черта поэзш Б. — ея желание отре­ шиться отъ услов1й -времени и пространства и всецъ*ло уйти въ царство мечты. Б ъ передъ рас­ цвета его таланта, среди многихъ сотенъ его стихо­ творешй, почти нельзя было найти ни одного на рус­ скую тему. Въ последше годы онъ очень заинтересо­ вался русскими сказочными темами; но это для него чистейшая экзотика, въ обработку которой онъ вно­ сить обычную свою отрешенность отъ услов1й места и времени. Реальные люди и действительность мало его занимаютъ. Онъ поетъ по преимуществу небо, звезды, море, солнце, «безбрежности», «мимолет­ ности», «тишину», «прозрачность», «мракъ», «хаосъ», «вечность», «высоту», «сферы», лежапця «за преде­ лами предельнаго». Эти отвлеченныя понятая онъ для влщшей персонификацш даже пишетъ съ боль­ шой буквы и обращается съ ними какъ съ жи­ выми реальностями. Въ этомъ отношеши онъ, после Тютчева, самый проникновенный среди русскихъ поэтовъ пантепстъ. Но собственно живую, реальную природу — дерево, траву,^ синеву неба, плескъ волны—онъ совсемъ не чувствуетъ и описывать почти и не пытается. Его интересуетъ только отвлеченная субстанщя природы, какъ целаго. Онъ почти лишенъ способности рисовать и живописать, его ландшафты неопределенны, про его цветы мы уэнаемъ только, что они «стыдливые», про его море, что оно «могу­ чее», про звезды, что оне «одиношя», про ветеръ, что онъ «беззаботный, безотчетный» п т. д. Настоящихъ поэтическихъ, т.-е. живописныхъ образовъ у него нетъ; онъ весь въ эпитетахъ, въ отвлеченныхъ определениях*, въ перенесенш своихъ соб­ ственныхъ ощущений на пеодугштел^нную „дрироду. Передъ нами, такимъ образомъ, типичная символиче­ ская поээ1я, поэз1Я смутныхъ настроешй н туманныхъ очерташй, поэз1я рефлексш но преимуществу, въ которой живая непосредственная впечатлитель­ ность отступает* на второй планъ, а на первый выдвигается стремлеше къ синтезу, къ философ­ скому уяснешю общих* основъ м1ровой жизни. Имея на это известное право, Б. самъ себя счи­ таетъ поэтомъ стихий. «Огонь, Вода, Земля и Воз­ духъ»—говорить онъ въ предиоловш къ собрашю своихъ стиховъ,—«четыре царственный стихш, съ которыми неизменно живетъ моя душа въ радостномъ и тайномъ соприкосновеши». Несомненно, однако, что въ пантеизме Б. черезчуръ много нскусственнаго и напряженно - пэысканнаго. По­ длинный поэтический пантеизмъ долженъ вытекать изъ непосредственной повышенной чуткости къ явлешямъ м1ровой общности, изъ особенной и непре­ менно живой воспршмчивости къ всемирному един­ ству. Въ пантеизме лее Б. слишкомъ много надуманнаго. Если еще можно признать художественным* понимание воды, какъ «стихш ласки п влюблен­ ности», въ которой «глубина завлекающая», то уже чистейшею схоластикой и богословскими вычурами отзывается определеше любимой стихш Бальмонта— огня. «Огонь—всеобъемлющая тройственная стих1*я, пламя, светъ п теплота, тройственная и седьмеричная стих1я, самая красивая изъ всехъ». И этотъ элементъ надуманной вычурности, форсировашя вообще, составляетъ самую слабую сторону безспорно крупнаго даровашя Б . Ему недостаетъ той простоты и искренности, которыми такъ сильна русская поэз1Я въ наилучшихъ своихъ проявлешяхъ. Стремясь, подъ вл1яшемъ ново-европейской симво­ лической литературы, уйти отъ земли и людей, Б., однако, гораздо ближе къ нимъ, чемъ онъ думаеть. Онъ не только не угпелъ отъ жизни вообще: онъ не ушелъ даже отъ условий русской действительности. Новый Эиццклопедичесвш Словарь, т. I V . Въ связи съ нею Б. лережилъ существенную эво­ люцию общаго настроенш. Ему самому эта эво­ лющя представляется въ такихъ исключительно символичных* очертаниях*, связанных* съ эаглаВ1ями сборннковъ его стихотворешй: «Оно началось, это длящееся, только еще обозначившееся (писано въ 1904 г., когда автору было уже 38 летъ!) творче­ ство—съ печали, угнетенности и сумерекъ. Оно началось подъ северным* небом*, но, силою внутрен­ ней неизбежности, черезъ жажду безгранична™, Безбрежнаго, черезъ долпя скиташя по пустыннымъ равнинамъ и проваламъ Тишины, подошло къ радост­ ному Свету, къ Огню, къ победительному Солнцу». На самомъ деле смена настроешй поэта находится въ самой тесной связи не только съ западно-евро­ пейскими литературными течешямп, но и съ чисторусскими услов!ями, съ общественно-литературноюэволющей последней четверти века. Зародившись въ самую безнадежную полосу русской обществен­ ности—въ эпоху 80-хъ г., творчество Б. началось съ тоскливыхъ «северных*» настроешй и черных* тонов*. Но возбужденность, составляющая основу темперамента поэта, не дала ему застыть въ этихъ тонахъ, навсегда окрасившихъ творчество другого выразителя безвременья 80-хъ годовъ— Чехова. После переходной стадш—бегства отъ пе­ чали земли въ светлую область «Безбрежнаго»— якобы отрешившагося отъ всего «конечнаго» поэта своеобразно, но весьма ярко захватываете тот* замечательный подъемъ, который со средины 90-хъ годовъ сказался въ задоре марксизма и въ сме­ лом* вызове Максима Горькаго. Поэз1Я Б. ста­ новится яркой ц красочной. Онъ совершенно пере­ стает* ныть, онъ хочотъ «разрушать здашя, хо­ чет* быть какъ солнце», онъ воспевает* только бурныя, жгучия страсти, бросаете вызовъ традищямь, условности, старымъ формамъ ЖИЗНИ. Першдъ общей угнетенности выразился въ двухъ первыхъ сборникахъ стихотворешй Б . Тутъ все серо, тоскливо, безнадежно. Жизнь представляется «бо­ лотом*», которое облегли «туманы, сумерки»; душу давить «безконечная печаль», привлекаютъ и манят* къ себе таинственные «духи ночи»; съ особою любовью воспевается «царство бледное луны». «Духъ больной» поэта, ища себе отклика въ природе, останавливается особенно часто на «хму­ ром* северном* небе», «скорбных* плачущих* тучахъ», «печальныхъ крикахъ» серой чайки. И онъ даже полюбилъ свою тоску: «есть красота въ по­ стоянстве страдашя и въ неизменности скорбной мечты»; «гимнъ соловья» темъ хорошъ, что онъ похожъ на рыданье. Поэту «чужда вся земля съ борь­ бою своей», онъ хотел* бы иметь «орлиныя крылья», чтобъ улетать на нихъ въ безграничное царство лазури, чтобъ не видеть людей. Жизнь его «уто­ мила», смерть ему кажется «началомъ жизни»; онъ ее призывает* къ себе: «смерть, наклонись надо мной». Спещально-«декадентских*» эамашекъ у него пока еще мало; оне выражаются чисто-внешне въ стихотворных* фокусах*, напр., въ попытке ввести въ русское стпхосложеше аллитеращю («Вечеръ. Взморье. Вздохи ветра. Вели­ чавый возгласъ волнъ. Близко буря. Въ берегъ бьется чуждый чарамъ черный челнъ. Чуждый чистымъ чарамъ счастья» и т. д. Или: «Ландыши, лю­ тики. Ласки любовныя. Ласточки лепета. Лобэаньо лучей» и т. д.). Рядомъ съ этими декадентскимп попытками, въ молодомъ поэте еще свежо недавнее увлечеше «общественными вопросами», и въ сбор­ нике не мало «гражданскихъ мотивовъ». «Хочу я усладить хоть чье-нибудь страданье, хочу я отереть хотя одну слезу», заявляете онъ и совсемъ но