* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

128 ГЕРЦЫКЪ — ГЕРШЕЛЬМАНЪ. говорить Г., —мы не изменили нашихъ убеждений, но разно стали къ вопросу. Ты рвешься впередъ попрежнему со страстью разрушенхя, которую принимаешь за творческую страсть... ломая препятствия и уважая истор!ю только въ будущемъ. Я не верю въ прежнхе революционные пути и стараюсь понять шагъ людской въ быломъ и настоящемъ, для того, чтобы знать, какъ итти съ нимъ въ ногу,неотставая и не забегая въ такую даль, въ которую люди не пойдутъ за мною, не могутъ итти». Эти два первыхъ письма были написаны въ той Ницце, съ которою было связано у Г.столько скорбныхъ воспоминатй, и здесь въ полномъ досуге и уединети вылились ЭТИ мысли веско и спокойно. Два следующихъ письма къ Бакунину написаны уже позднее, осенью 1869 г. въ Брюсселе и Париже, и касаются частностей бакунинскаго революционизма, напр. Г. энергично опро-вергаетъ мысль, будто наука аристократична и непосредственная сощаль-но-револющонная борьба должна первенствовать надъ наукою; письма содержать также протестъ противъ обращетя къ «дурнымъ страстямъ» въ качестве революционная средства. «Нетъ, велик!е перевороты не делаются разнуздыватемъ дурныхъ страстей... Я не верю въ серьезность людей, предпочитающихъ ломку и грубую силу развитию и сделкамъ. Проповёдь нужна людямъ, проповедь неустанная, ежели путная; проповедь, равно обращенная къ работнику и хозяину, къ земледельцу и мещанину. Апостолы намъ нужны прежде авангардныхъ офице-ровъ, прежде саперовъ разрушения». Установившееся эволюционное мхро-вовзрете, не только въ естественнонаучной, но и въ социологической области, подготовило къ этому пониманию задачи общественнаго раввитгя, какъ задачи перевоспитания массъ подъ знаменемъ науки и просвещешя, задачи, менее всего разрешимой экспериментами надъ человеческими жизнями и кровью. Такъ, тяжелое раздумье по-следнихъ летъ Г. все же просветлено его верою въ великую освобождающую и благую силу науки; «наука учитъ насъ смиренш. Она не можетъ ни на что глядеть свысока, она не внаетъ, что такое свысока, она ничего не презираетъ, никогда не лжетъ для роли и ничего не скрываетъ изъ кокетства. Она останавливается предъ фактами какъ изследователь, иногда какъ врачъ, никогда какъ палачъ, еще меньше съ враждебностью и иро-тей. Наука — я, ведь, не обязанъ скрывать несколько словъ въ тиши душевной, — наука — любовь, какъ сказалъ Спиноза о мысли и веденш». Этою «интеллектуальною любовью къ Богу» Спинозы по истине объяты последняя творчесшя настроетя мысли Г., они дышатъ выстраданнымъ чувств омъ терпимости къ людямъ и поды-маютъ порою его образъ на высоту умудреннаго жизнью и размышлешемъ учителя жизни. Однако, вся внешняя тревожная жизнь Г-а и переезды много мешали сосредоточенной работе. Осенью 1869 г. онъ поселился въ Париже, съ кое-какими новыми планами литературно-издательской деятельности. Г. зажилъ сначала въ Hotel du Louvre, потомъ на Rue de Rivoli въ меблированномъ доме Pavillon de Rohan, съ частью своего семейства, не какъ знаменитый эмигрантъ, вокругъ котораго въ Париже могъ бы сгруппироваться более или менее видный политически кругъ, а просто иностранцемъ, живо интересующимся парижскою жизнью. Попрежнему въ его письмахъ мель-каютъ ноты досады, что не налаживается и здесь спокойная жизнь: «Такая тоска по покою, по отсутствию тревоги, по recueillement, —пишетъ онъ Огареву,— что нельзя себе представить. Желате пожить одному мёшаетъ мне думать, смотреть, читать». Онъ мрачно на-строенъ и французскою жизнью: ждетъ разгрома Франщи со стороны Прусс1и, что какъ известно блистательно оправдалось, и предвидитъ во Франщи тяжелую внутреннюю смуту и взаимное уничтожение, разразивпйяся во время коммуны. Между темъ тяжелая хроническая болезнь, развившаяся уже года три назадъ, дхабетъ, делала свое разрушительное дело, хотя, несмотря на внЁште признаки болезни, постаре-Hie, худобу и желтизну, Г. сохранялъ весь свой умственный блескъ и жаръ. Видевпий его за несколько дней до