* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

ГЕРЦЕНЪ. 129 последней болезни. П. Боборыкинъ «испыталъ самый сильный припадокъ горечи и обиды за то, что такой полный еще жизни, творчества и умственнаго блеска, такой великхй возбудитель политическая и соц1альнаго самосознашя нашего отечества принужденъ былъ все-таки довольствоваться жизнью иностранца». Въ это время Парижъ, уже сбрасывавппй иго Наполеона III, глухо волновался изъ-за убхйства прин-цемъ Пьеромъ Бонапартомъ журналиста Ну ара. Происходили бурныя собрашя протеста. На одномъ изъ нихъ Г. простудился, быстро развилось воспа-леше легкихъ, и 9 (21) января онъ скончался. Нужная любовь къ Огареву прорывалась до посл'Ьднихъ сознатель-ныхъ минутъ Г., и онъ умеръ съ вопро-сомъ о депеше отъ друга. Временно прахъ Г. былъ погребенъ на кладбище Pere-Lachaise, 23 января. Похороны были гражданстя, почтить усопшаго собралось человекъ 500, личные друзья и ближайппе родственники и представители парижской и международной демократии. На могиле была произнесена р§чь на французскомъ языке только близкимъ послёднее время къ Г. эмигрантомъ Вырубовымъ. Онъ го-ворилъ о томъ памятнике, какой некогда воздвигнетъ Г-у родина, съ надписью «великому гражданину, великому изгнаннику — Александру Герцену — благодарная Россгя», къ которой съ полнымъ правомъ можно будетъ также добавить слова: «велики его заслуги предъ человечествомъ» (il a bien merite de l'humanite). Въ Poccin смерть Г. была отмечена весьма сдержанно краткими некрологами. Столь же сдержанны были, если не сказать больше (одно радикальное издание рекомендовало спустить его сочинетя, кроме художественныхъ, вместе со старой ветошью въ чуланъ) и отзывы русской зарубежной печати; впрочемъ, съ горячей симпаией и правильной оценкой исторической роли Г. выступила анонимная брошюра: «А. И. Гер-ценъ. Несколько словъ отъ русскаго къ руескимъ». Очень тепло отозвались л иностранныя большая газеты. Черезъ некоторое время прахъ Г., согласно неоднократно имъ при жизни выраженному желатю, былъ перенесеиъ въ Ниццу и погребенъ рядомъ съ т^ломъ Наталш Александровны Герценъ. На могиле сооруженъ прекрасный памят-никъ, работы Забелло, частью на средства семьи, частью на общественный сборъ между заграничными почитателями Г. «Г. резюмировалъ въ себе несколько десятилетий умственной жи8ни въ Poccin. Онъ пред став лялъ собою не какой-нибудь слой или классъ людей, а русское современное ему общество безъ всякаго различ1я сословШ. Въ немъ былъ и народный духъ, и аристократическое чувство, и художественное чутье, и научное образоваше, въ него вошли, уравновешиваясь и сливаясь, все элементы русской жизни, онъ былъ тибомъ цельнымъ, на который нельзя смотреть съ какой-нибудь спещальной точки 8р*шя» (Вырубовъ, предисловие къ заграничному собратю соч. Г.). И не только въ русскую, но и западноевропейскую общественность и литературу вошелъ Г., и его бюграфъ-немецъ Eckhardt, согласно съ речью Вырубова на могиле Г., признаетъ, что своею деятельностью «Г. вобдвигъ себе прочный памятникъ не только въ русской, но и мировой истории». Если историческая роль Г. вне сомнетй, хотя и отходить въ прошлое, то онъ остается действеннымъ, какъ писатель и публицистъ-художникъ, въ произведе-тяхъ котораго живетъ его страстная душа, съ ея шиллеровскимъ лиризмомъ. Въ ней бился также неизсякаемый родяикъ живого иащональнаго чувства, чуждаго какого - нибудь шовинизма. Въ этомъ была та физиологическая черта, которая роднила объевропеив-шагося москвича, совершенная «аеея», съ «православно-веровавшими славянофилами» больше, чемъ съ многими радикальными людьми Запада. Разлитая въ каждой строке Г. и каждой странице его жизни музыка любви къ родине, тоски по ней и веры въ родину, спасшей его на краю нравственной гибели, долго и долго будетъ захватывать, чаровать и заражать читателя великимъ и плодотворнымъ энтузхаз-момъ. Столь же обаятельна многими чертами его личность и индивидуальная жизнь, вопреки такихъ слабостей, какъ некоторое тщеславие, податливость 9