* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

ГЕРЦЕНЪ. 115 соединило волю Божш съ полною ответственностью человека, фатализмъ и свободу воли. Но онъ решительно смеется надъ доктринерскими построениями объ ц-Ьляхъ истории, прогресса, родовомъ безсмертш человечества и пр. Й онъ, какъ бы питаясь горечью и ядомъ скептицизма, повторяетъ и варш-руетъ трагически свою излюбленную мысль объ одиночества индивидуальности въ мировой пустыне. Цель природы и исторш, въчемъ бы ее ни видеть, вовсе не цель, а результатъ и сл-Ьдствхе стих!йнаго процесса. «Цель для каж-. даго поколотя — оно само... истор1я можетъ продолжаться миллионы летъ. Съ другой стороны, я ничего не имею противъ окончан1Я исторш завтра. Мало ли что можетъ быть. Энк1ева комета зацепитъ земной шаръ, геологически катаклизмъ пройдетъ по поверхности, ставя все вверхъ дномъ, какое-нибудь газообразное испарете сделаетъ на полчаса невозможнымъ дыхаше, — в отъ вамъ и финал ъ исторш». Г. прини-маетъ это, какъ суровый и неизбежный выводъ сознатя, который должно принять «со смирешемъ», какъ любилъ онъ выражаться. Но рядомъ съ этими вечными вопросами и сильнее ихъ Г. занимаютъ вопросы этычесше и единый всеохватываюпцй вопросъ социальный. Онъ безпощадно клеймитъ и преследуешь то мещанство, которое побуждаетъ людей в ci ми способами глушить въ себе совесть и сознате, чтобы скрыть отъ самихъ себя противоречия требований разума и совести всему строю нашей повседневнойжизни. Нужно не одно внешнее политическое освобожденхе, но и гораздо более глубокое, внутреннее, отъ осёвпшхъ въ нашемъ сознаши готовыхъ формъ люд-скихъ отношений. «Наша цивилизащя— цивилизация меньшинства, она только возможна при большинстве чернорабочихъ», и все построено на более или мен-Ёе неявной антропофапи. «Въ идее теперь уже окончена эксплоатацхя человека человекомъ, окончена потому, что никто не считаетъ это отношение справедливым^.. Какъ же этотъ м!ръ устоитъ противъ сощальнаго переворота?» Взглянемъ же безстрашно въ глаза этой неминуемой правде, —вотъ основное настроен! е «Съ того берега», и социальный вопросъ освещается въ ней, какъ всеохватывающее грядущее преобразоваше не только узко экономи-ческихъ отношешй, но и безусловно всЬхъ сторонъ людскихъ отношешй и лонят1й. Отвергая, безплодные по своей незначительности, ???????? поли-тичесше перевороты, становясь «по ту сторону ихъ», Г. съ неподражаемымъ жаромъ говорить о томъ возрождении и свобод-E личности, какое должно человечество обрести «на томъ берегу». Но страстное стремлете къ свобод^ переплетается съ разъедающей скептической мыслью, что «свободный чело-векъ, можетъ быть, вовсе не нужный челов'бкъ», и эта горечь сомнетя про-никаетъ, какъ особый дривкусъ, всю книгу. Самый переворотъ, ожидаемый Г., представлялся ему иногда, какъ уже близтй величайшей катаклизмъ. Но онъ настолько проникнуть историчностью взгляда, что не риску етъ сказать, чтобы всем1рный кризисъ долженъ былъ непременно привести къ торжеству социализма и обновлетю человечества на основахъ общественной свободы и свободы индивидуальной: все можетъ кончиться погружешемъ народовъ въ первобытное варварство. Но возможно и торжество мещанства въ еще бол-Ье отвратительной форме постепеннаго измельчатя чувствъ, ин-тересовъ и духовной жизни, пока выродившуюся Европу не завоюютъ новые варвары: «вечная игра жизни, безжалостная какъ смерть, неотразимая, какъ рожденхе, corsi е ricorsi исторш, perpetuum mobile маятника». Естественно, что съ такими взглядами Г. не могъ примкнуть ни къ какой определенной доктрине сощализма. Его объемлетъ скорбь одиночества, и онъ не разъ сравниваетъ свое положенхе созерцателя сощальныхъ крушетй съ судьбою тЬхъ филоеофовъ император-скаго Рима, которые умели умирать «хладнокровно и безучастно къ себе: они умели, пощаженные смертью, завертываться въ свою тогу и молча досматривать, что станется съ м!ромъ, людьми. Одно благо, достававшееся этимъ иностранцамъ своего времени, была спокойная совесть, утешительное сознате, что они не испугались истины, что они, понявъ ее, нашли довольно 7*