* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

ДОСТОЕВСКШ. 641 жившей жизни нашей мы меряли слишкомъ узкой маркой? Мы ко всему сплошь прикидывали нашъ новый аршинчикъ торопливо, съ заранее готовымъ взглядомъ. Мы поскорее хотели успокоить себя, что во всемъ правы, а это значить, сами про себя боялись: не лжемъ-ли? Даже во многихъ явлешяхъ, прямо отнесенныхъ нами къ «темному царству», мы проглядели почвенную силу, законы развиия, любовь. На все это надо выработать взглядъ новый, безпри-страстяый, но дальновидный. Мы уничтожали все сплошь, потому только, что оно старое». Развивая затемъ программу поч-вепниковъ, мысль объ «упразднении» запад-пичеетва и славянофильства, Достоевскш говоритъ: «Да ужъ согласимся, наконецъ, вымолвииъ всю правду: мы и русскую-то на· шу землю любпмъкакъ-то условно, по книжному. Мы пр1учились, наконецъ, къ тому, что намъ ужъ ни до чего дела нетъ. Мы такъ обленились, что привыкли къ тому, чтобъ за насъ все друпе делали, а намъ ужъ подавали готовое, хоть и не хорошо приготовлен-ное, но готовое. За то самолюбия, желчи въ насъ накопилось бездна; немудрено—сидячая жизнь! Справьтесь съ медициной. Мы жаждемъ практики и сердимся лежа за то, что у насъ ея нетъ.Можетъ быть, если бы мы умели любить, то нашли бы себе, пожалуй, и практику; ведь любить-то можно и при различи желчи... Но покаместъ у насъ еще только раздоры и споры, правда, все о предметахъ высокихъ: о русской мысли, о русской жизни, о русской науке и проч. Мы даже дошли до того, что ?????? изъ мыслителей нашихъ откровенно спраши-ваютъ: «Какая же это русская мысль? Что это за слово такое: народная почва?» Откровенность же этихъ вопросовъ—фактъ очень значительный и многое оправдываю-гцШ. Мы говоримъ серьезно. Значить, ужъ очень хочется договориться, код и объ этомъ не затрудняются спрашивать. Впрочемъ, блаженной памяти «западншси» были еще последовательнее: тетожевъкрайнихъ слу-чаяхъ никогда не хитрили и прямо говорили, что намъ аадо сделаться—напри-меръ, хоть французами. Если они и не высказали этого прямо, то, по крайней мере, уже раскрыли ротъ, чтобы высказать, и остановились единственно потому, что поперхнулись... Слово-то у нихъ въ горле поаерекъ стало. Еелибъ Белинсшй про-жнлъ еще годъ, онъ бы сделался славяно- филомъ, т. е. попалъ бы изъ огня въ полымя; ему ничего не оставалось более; да сверхъ того онъ не боялся, въ развитш своей мысли, никакого полымя. Слишкомъ ужъ миого любилъ человекъ! ?????? изъ теперешни хъ стоятъ на той нее точке, на которой остановился Велипсмй, хотя и уверяютъ себя, что ушлн дальше. Друпе наши мыслители, оттого, что они во фра-кахъ, не хотятъ признать себя за народъ. Третьи хотятъ выписывать русскую народность изъ Англщ, такъ какъ ужъ принято, что англшекщ товаръ самый лучггш. Четвертые бродятъ накануне открытая об-щихъ законовъ, общей формулы для всего человечества, лепятъ общую всенародную форму, въ которую хотятъ отлить всеобщую укизнь, безъ разлнч1я племенъ и национальностей, т. е. обратить человека въ стертый пят! ал тынный.» Успехъ журнала возрасталъ и въ 1862 году, несмотря на то, что у него явилось не шалое количество литературныхъ вра-говъ, и, печатая объявлеше о подписке на 1863 годъ, Достоевскш писалъ: «Мы зна-емъ, что некоторые изъ недоброжелателей нашихъ стараются затемнить нашу мысль } въ глазахъ публики, стараются не понять ея. Недоброжелателей у насъ много, да и не когдо быть иначе. Мы нажили ихъ сразу, вдругъ. Мы выступили на дорогу слишкомъ удачно, чтобъ не возбудить иныхъ враждебныхъ толковъ. Это очень понятно. Мы, конечно, на это не жалуемся: иной жур-налъ, иная книга иногда по нескольку летъ не только не возбуждаютъ никакихъ толковъ, но даже не обращаюсь па себя никакого вниматя ни въ литературе, ни въ публике. Съ нами случилось иначе, и мы этимъ даже довольны. По крайней мер'з мы возбудили толки, споры. Это ведь более лестно, чемъ встретить всеобщее невЕимаше. Конечно, мы оставляемъ въ стороне пустые и ничтожные толки ру-тинкыхъ крикуновъ, непонимающих^ д4ла и неспособныхъ его понять, Они съ чужого голоса бросаются на добычу; ихъ ка-травливаютъ те, у которыхъ они въ услужении и которые за нихъ думаютъ. Это — рутина. Въ рутине не было ни одной своей мысли. Съ ними и толковать нечего. Но въ литературе нашей есть теоретики и есть доктринеры, и они постоянно нападали на насъ. Эти действуютъ сознательно. И они лонимаютъ насъ, и мы поиимаемъ ихъ. Съ 41