* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки
ТЮТЧЕВ [471—172] ТЮТЧЕВ 1809). В некоторых стихах сам Т. приот крывал связь между своими космическими и социальными темами («Как птичка раннею зарей», «Бессонница»); в замечательном стихо творении «Цицерон» он слагает гимн крити ческим эпохам истории, когда в грозе и буре решаются и нрозреваются судьбы человече ства («Блажен, кто посетил сей мир /В его минуты роковые*)- Поэзия Т. впитала в себя и то лучшее, прогрессивное, что заключалось в до гегелевской философии объективного идеализма. Лаконические стихи Тютчева зак лючают в себе необычайно концентрирован ное выражение глубокой философской мыс ли, выступающей не в виде голой рефлексии и сухих понятий, но растворенной в живо трепещущих образах и эмоциях. Поэзия Т. содержит субъективистские элементы, свой ственные романтикам. Таковы напр. моти вы замкнутости, изолированности личности, невыразимости внутренней жизни индивиду ума («Silentium») или же выдвижение субъек тивных элементов в процессе восприятия («Вчера в мечтах обвороженных»). Однако не эти моменты определяют основную направ ленность и своеобразие поэзии Т. Поэт стремится передать не свои особенные, инди видуальные переживания или произвольные фантазии, но постичь глубины объективного бытия, положение человека в мире, взаимо отношения субъекта и объекта и т. д. Пси хологические состояния, личные душевные движения Т. дает как проявления жизни мирового целого. В духе романтизма Т, изо бражает постижение поэтом сущности бытия за призрачными явлениями к а к «пророческое» сверхрассудочное озарение—интуицию («Про блеске, «Видение»). Также в соответствии с поэтикой романтизма Т. излагает свои «прозрения» на языке нового мифотворчества, устраняя старую, чисто декоративную мифо логию классицизма. Вместо метонимического (сжатого) описания, господствовавшего в ам пирной поэзии «пушкинской плеяды», у Тют чева основа поэтического языка—сгущенная метафора. Космос, «дневной» мир ограниченных, твердых форм сознания, оформленного инди видуального бытия, у Т.-—лишь остров, окруженный безликой, хаотической стихией «ночи», бессознательного, беспредельного, из к-рого все возникло и к-рое угрожает все поглотить. Эта постоянная угроза бытию вызывает у Т. острое ощущение хрупкости, неповторимости, мимолетности всех форм, сочувствие всему увядающему, закатывающе муся. Но Т . не ограничивается пониманием «хаоса» как зла, небытия; в нем сказывается то «тайное тяготение к хаосу, борющемуся всегда за новые поражающие формы», к-рое Ф. Шлегель считал отличительным свой ством романтизма. У Т. нет статики, отрешенности от борьбы, нет христианской идиллии, как у иных роман тиков вроде позднего Жуковского. Мировая жизнь видится Т. «Средигромов, среди огней,, Среди клокочущих зыбей, /В стихийном, пла менном раздоре», в напряженной борьбе противоположвьгх сил, в единстве противополож ностей «как бы двойного бытия», в непрерыв 1 ной смене. И Т. слагает пламенные, неистовые гимны «животворному океану», неустанным превращениям бурной стихии, все созидаю щей, все поглощающей. Хаос, отрицание вво дится Тютчевым как необходимая, действенная сила мирового процесса. Вместо эстетики прекрасного, гармонического, завершенного* у Т.—эстетика возвышенного, динамического, грандиозного, даже ужасающего, эстетика борьбы, мятежных порывов, гигантских сти хийных сил. Наличие «хаотического», «отри цания» в изображении Т, придает явлениям особую жизненность, свободу и силу. Про тивоположности переходят друг в друга, пе рекрещиваются в различных измерениях. Добро переходит в зло; любовь раскрывается как «поединок роковой» и приводит к гибели любящего; «жизни преизбыток» порождает влечение к самоуничтожению; личность, стра шащаяся хаоса в мире, в то же время носит хаос в себе к а к «наследье родовое»; индиви дуум страстно самоутверждается, но одновре менно хочет «вкусить уничтоженья» и с «бес предельным жаждет слиться»; первооснова бытия—это и мрачная «всепоглощающая без дна», и «ншвотворный океан». В особенности обостряется диалектика Т. па проблеме от ношений индивидуума, «я», и мирового це лого, В борьбе с индивидуализмом буржуаз ной культуры Т . развенчивает личность, ко торая есть лишь «игра и жертва жизни ча стной»; индивидуальное бытие иллюзорно, в нем дисгармония и зло; поэтому Т . призы вает индивидуум к самоотречению, раство рению в целом. В условиях русской жизни эти мотивы звучали реакционно. Но в то же время в самом Т . был жив тот «принцип лич ности, доведенный до какого-то болезненного неистовства», против к-рого он восставал; с крайней силой и сочувствием Т. раскрывает трагизм индивидуального бытия, субъективно законные претензии индивидуума (чей «непра вый праведен упрек»), «души отчаянный про тест», мятежный голос человеческой личности в согласном «общем хоре» равнодушной при роды. Диалектика Т. сокрушает часто те самые идеалистические «ценности», метафизические основы, на к-рые он хочет опереться. Лозунг христианского смирения уничтожается всем духом его бурно мятущейся поэзии. Христиан скому теизму противостоит его пантеизм или панпсихизм, к-рый оказывается лишь одея нием «стыдливого атеиста». Т . полон неверия в бессмертие души («По дороге во Вщиж» и др.), в бога («И нет в творении творца,/И смысла пет в мольбе» и т. д.), он иронически относится к религии («И гроб опущен у ж в могилу», «Я лютеран люблю богослуженье», письма), с самоуничтожающей иронией говорит Шеллин гу о необходимости «п р екл о питься перед б е з у м и е м к р е с т а или все отрицать». Сверхчувственная интуиция оказывается не мощной («Анненковой» и др.), безумием, а пророк—юродивым («Безумие»). Т. внес в поэзию элементы диалектического постиже ния действительности, но он оставался в кругу*идей шеллингианской, догегелевской фи лософии; его поэзия не знает «снятия» проти воречий в высшем единстве, ей чужда идея