* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки
МАРКС [859 860] МАРКС пользовать д л я борьбы с прогрессивной б у р ж у а з и е й , усвоившей идеи «просвеще ния». В этой сложной системе либераль ных жестов и полицейских пннкон роман тические доктрины занимали не последнее место. Романтизм в политике, науке и искусст ве был главным врагом «Рейнской газеты». Противоречие между поэтической внешно стью и прозаическим содержанием, свобод ной формой и реакционной сущностью ро мантической доктрины глубоко интересова ло М, о 1S42. Мы уже знаем, что в своей работе о христианском искусстве он соби р а л с я выделить специальную часть «De R o manticise. С помощью отдельных мест из ста тей 1842 нетрудно восстановить основные идеи его критики романтизма. Первые публицистические работы М. на правлены против цензуры и подцензурной «хорошей прессы». Незадолго до этого Ф р и д рих Вильгельм IV разрешил опубликование отчетов о заседании рейнского ландтага. Шестой рейпгкий л а н д т а г , заседавший ле том 1841, обсуждал между прочим вопрос о свободе печати и порядке опубликования своих собственных протоколов. Это обсуж дение послужило темой д л я замечательной статьи М. «Дебаты о свободе печати*. Маркс посвящает прежде всего «легко мысленную интродукцию» официальному ор гану правительства—кПрусской государст венной газете». В характеристике этой мы встречаем знакомые черты фетишистского мировоззрения.«Теоретическое мышленперебенка,—пишет Маркс,—протекает в кате гории количества». Отсюда почтение «Госу дарственной газеты», стоящей на «детекпчувственной» точке з р е н и я , к количествен но бо,пыно у. подавляющему. Недопол1стпунсь о б о г о т г о р & П ем числа — «величнны, вкладывающейся во времени»,-—«она простирает СЕ о»- п р п з н а ч г е колпчестг енпого принципа т э к ж & и на п р о с р а н с п енчып ве личины». «Пространств 1 я в л я г т п г первым феноменом, вмиг H n p y i o u i H V своими разм рамп ребенку. В э п й форм^ ребен& у впер вые о т к р ы в а й с я величин м и р к Ребенок по этому " ч и т а т к с я к с г о взро^лсГ&> ч-&лппека великим 4 & л о в е ! ом. а ребяч( скал государ ственная газета повествует нам, что тол стые книги несравненно более ценны, чем тонкие, и еще большее преимущество име ют перед газетами, выходящими ежедневно в размере одного т о л ь к о печатного листам. М<лжс называет «Прусскую государствен ную газету» «старчески-умным ребенком». Это сравнение заставляет вспомнить об «Эстетике* Г е г е л я . Количественный прин цип, стремление к чувствеино-воапышенному, преклонени& перед естественным бытием предмета — в с е это черты, которыми класси ческая немецкая философия, и особенно фи лософия Г е г е л я , изображала эстетическое мировоззрение восточных народов. В офи циальной романтике прусского государства Маркс видел таким образом возрождение азиатского д у х а , ребяческое обращение к детству человеческого общества. Это сбли жение романтики и Востока я в л я л о с ь есте 1 1 ственным выводом из работы Маркса о х р и стианском искусстве. «Фетишизм» выступает у него в 1S42 к а к идеологический форма с ок р е н е н н о г о буржуазного общества, п о скольку оно является н е с о в р е м е н н ы м и слипается с миром феодплиама и п р и вилегий. Статья Маркса о цензурной инструкции писалась одновременно с брошюрой «Уче ние Гегеля о религии и искусстве*. В обоих случаях мы имеем дело с выражением одной и той же мысли: первобытная деспотия и с о ответствующая ей пассивность индивида, об разующие почву для антихудожественной фантастики в азиатских обществах, с н о в а возрождаются в современном «христианском» мире. И здесь представитель угнетенной части человечества страдает одновременно от варварства и цивилизации. Современную Гермгнию, п и с а л М. год спустя, м о ж н о сравнигь с «фетишистом, чахнущим от бо лезней христианства». Через все статьи М., относящиеся к 1842, красной нитью проходит мысль о том, что превратный мир «обуржуазившегося феода лизма* необходимо порождает целый сони иллюзий, фантастических образов и фикций. В отличие от левых гегельянцев типа Б а у э р а Маркс уже в это время пшет объективную основу этой фантастики в общественных от ношениях. Представители «христиапско-рыцарсього, современно - феодального, одним словом, романтического, принципа», — пи шет Марье, — не могут понять т о т , «что само по с*&бе непонятно*: каким образом свобода является «индивидуальным свойством от дельных л и ц и сословий», и следовательно свойство общественного человека быть сво бодным воплощается в «известных индиви дах*, к а к суверенитет в физической приро де монарха. «Не понимая этого, они по не обходимости прибегай т к чуду и к мисти ке». *Так к а к далее действительное поло жен ие этих господ в современном государ стве далеко не соответствует тому представ лению, которое они имеют о своем поло жении, т а к ьак они ж и в у т в мире, лежащем вне действительного, так к а к сила вооб ражения заменяет им ум и сердце, т о они» неудовлетворенные п р а к т и к о й , пп необходи мости прибегают к теории, но к теории по тустороннего мира, к религии. В пх р у ках религия приобретает полемическую, пол ную политических тенденций горечь, ста новясь более или менее сознательно п о к р о вом весьма светских, но вместе с тем и весь ма фантастических вожделений». Эту склон ность к ложной фантастике Маркс усмат ривает у ж е у предшественника историческоп школы пранп — Гуго. Если Гуго еще пе тронут «романтической" культурой» X I X в., т о псе же его мировоззрение у ж е обнару живает двойственность, нашедшую свое пол ное выражение в романтизме. Он не толь ко фантазер, но и позитивист, признающий оправданным все существующее, все, окру женное историческим ореолом. «Гуго — с к е п тик по отношению к необходимой сущности вешей и веруюший по отношению к их слу чайным проявлениям». Это сочетание скеп-