* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

585 БУПИПЪ 556 вЬческал зкпзнь по пропадастъ бсэслт>дно, что если мы сгориме безъ возврата, то долго не у мреть жизнь, «что горела въ насъ когда-то», и «красота, что Mipe стремить впередъ, есть тоже следе бы­ лого». Онъ любить бродить мыслью въ отдаленности времени и пространства. Онъ «живете одинъ», ему «ничего но жаль», и въ то жо время онъ жпветъ со всьме живущимъ, п ему жаль всЬхъ, потому что въ его высшемъ примнрлющсме обобщенш, въ его мысли о MipoBoit rapMOHin личное страдан1е,—пе­ чальное въ частности,—неизбежно въ общемъ план*. Овъ воскликпетъ: «ахъ, нпкогда я не чувствовалъ любви къ родине... если русская револющя волнуете меня все-таки более, чемъ персидская, я могу только сожалеть объ этомъ»; но онъ же обратится къ ро­ дине съ такими стихами: «Ахъ, л люблю, кочугошдл птицы, родныя степи. Бедныя селенья—моя отчизна; л вернулся къ пеЙ, усталый отъ екпташй одппокихъ, н понялъ красоту въ ся почали и счаспе въ печальной красоте», Л здесь нетъ противореча. Исключительное отношеше къ родине чуждо ему. Ея револющя не должна занимать его болёе, чемъ персидская. Но, какъ одно изъ проявлешй красоты, она особенно близка его душе. Гаково общее настроеше его поэзш. Чувство меры помогло ему слить въ гармоническое целое мечту о в*чномъ и ннтересъ къ временному, стремлеше къ небу н лю­ бовь къ земле. Постигнуть небо, это значить изу­ чить землю, приблизиться къ Абсолютному, это значить вращаться среди преходящаго и смертнаго. Призраки, которые онъ выэывастъ къ жизни, у него по мистичесшя чудища, а ясныл свой­ ства души, помогающая человеку пр1общаться къ вечному. Когда онъ говорить о томъ, что въ сумраке мы сказками живемъ, что онъ вннмалъ не разъ этн «печальные н сладостные» звуки арфъ, мы постнгаемъ красоту этого земного мистицизма и поэзш, ясной въ самой тайне своей. Это—тайна, не вне насъ стоящая и пе нами руководящая; это— тайна, рожденная нами, живущая въ насъ, какъ постулатъ нашего духа, какъ неудовлетворен­ ность, какъ неясный синтезе унпверса. Ясный ре­ альный характеръ его мечты придастъ его поэзш то пеистощнмоо разнообраз1е, котораго лишено творчество поэтовъ, занятыхъ только своимъ внутреннимъ М1ромъ, не нщущнхъ все новыхъ красокъ и эвуковъ въ соприкосновенш съ действительностью. Б. никогда не повторяетъ себя, не пщетъ разнообраз1л въ игре словъ, сама жизнь даетъ ему по­ стоянно новые образы, въ которыхъ все глубже раскрываются переживания его души. Истинная CTnxifl бунннской музы—природа. Б. правдивъ п серюзене въ своемъ культе природы. Онъ не язычникъ н но декаденте. Онъ прекрасно сочетаетъ точность въ изображенш природы и прихотливую свободу въ передаче рожденныхъ ею настроешй. Онъ пе виднтъ сильфндъ и нимфъ, которыя для новаго позитивно-настроенпаго человечества уже стали пустыми звуками, книжными именами безъ конкретнаго содержашл. Онъ смотритъ въ «лицо Миеа», а не бога, о которомъ повествуете Мнеъ. Онъ ни иа минуту не заставляетъ забыть насъ о томъ, что духовъ, обитающнхъ въ лесахъ и морлхъ, мы сами поселили тамъ, чтобы облечь въ конкретныя формы состояшя нашей души. Въ такихъ стнхотворешяхъ, какъ прелестная пьеса: «На окне, серебряпомъ отъ инея, точно хризантемы расцвели», особенно ярко сказывается это уважеше къ факту, къ внешней точности, соединенное съ естественно рождающимся настроешемъ. Современный человекъ можетъ чувстповать себя жутко въ лесу или вздрог­ нуть отъ пепонятнаго звука, нарушившая тнишну темной комнаты. Но берегитесь убеждать его, что вы знаете таинственное существо, произведшее этотъ звукъ, или таинственныхъ обитателей леса н тьмы. Вы рискуете, что испуганное и побледневшее лицо собеседника озарится насмешкой, и громкпмъ хохотомъ огласится и лесъ, и тьма, и разсеются духи, нугаюнцо человека. Б. свободенъ отъ этпхъ языческихъ олицетворевШ природы. Онъ любить ее, какъ псточннкъ мечты и тайны, которыя она дарить современному человечеству, подавлевпому знаншми н измученному борьбой. Если опъ ведетъ насъ въ лесъ, на кладбище, въ царство Ночи и т. д., куда фея Бнрилена послала Тильтиля и Митпль, то не для того, чтобы люди оставались тамъ на­ всегда, а для того, чтобы, вернувшись, они нашли преображенной свою жалкую избу. Прпрода—сред­ ство, а не цель. Ел истины не затемняютъ ИСТИНЫ трудового дня, а освещаютъ ее более яснымъ И прпвлекательнымъ светомъ. Изумительное по силе жуткое настроешс навеваетъ «Сапсанъ>. Почти физически ощущаешь ужасъ одиночества среди ночного безлюдья, па морозной дикой равнине, жи­ вешь ея «таинственной, великой, зловещей чутко­ стью» и готовь верить, что въ этой тишине кроется «колдовство Судьбы», что таинственной силой наделенъ убитый Сапсанъ, усыпанный какъ алмазамп серебрянымъ ннеемъ. И это жуткое настроеше до­ стигается именно присущнмъ Б . великпмъ чувствомъ меры. И оно не менее жутко отъ того, что онъ по заставляетъ насъ верить въ невозможное— въ существоваше злыхъ духовъ п злыхъ силъ. И не менее страшенъ его Сапсанъ отъ того, что онъ— только «воплотившаяся сила той Волн, что въ пол­ ночный часъ насъ страхомъ всехъ соединила». Онъ знаетъ, что умерщвленъ Сапсанъ. «Но онъ эмблема той дикой жпэпн, техъ степей, где эта грубая поэма слагаласл въ душе моей». Б . не бежите этихъ кппжныхъ словъ: «эмблема» и «воплощеше» н предпочптаетъ нхъ нскусствевному антропоморфизму. Эта таинственная повесть оканчивается ссылкой на слова башкира. «Онъ умерщвлепе. Но н*тъ про­ щенья за смерть его—сказале башкпръ:—онъ remit зла, опъ демонъ мщенья, онъ дьяволъ, покоривши! Mipb». Въ душе неиспорчепнаго культурой обита­ теля степей такъ рождаются страшный легенды и миеы, н Б . показываетъ намъ процеесъ этого зарожденш. Его мпеы всегда близки той природе ц тЬмь силамъ ел, пзъ которыхъ они выросли, и мы всегда виднмъ связь, скрепляющую пхъ. И, вообще, его поэзш близка природе. Грохотъ экипажей, звопъ трамваевъ и электрически"! светъ и быстро снуюшдя пары еш.е пе привлекли его випмашл. И въ этомъ отношенш онъ—продолжатель старой нашей поэтической традицш. Онъ—певецъ деревни, а не города. Его муза вскормлена бытомъ усадьбы, точно выросла среди интимныхъ и мирныхъ настроешй, рождавшихся въ старыхъ дворлнекихъ гнеэдахъ, воспетыхъ Тургеповымъ. И даже та печальная де­ ревня, которая нарисована въ его большой повести («Деревня»), ближе ему, чъ"мъ городъ. Изъ этой деревни смотрптъ онъ на далеши шумный М1ръ, где кишггъ борьба, бурная и быстрая жизнь. И от­ голоски этой жизни, достигая деревни, умпраютъ здесь, точно петь здесь почвы для жизни, точно смерть уже давно простерла свою руку падь этимъ царствомъ косности и невежества. Томительная и нудная эта повесть безе интриги, безе д е й с ш я , безе яркнхъ красокъ. Но и сама жизнь, которую изображаетъ она, такова же. Нетъ въ ней начала и конца, медленный речи, модленвып мысли, нетъ матер1ала для драмы, и до беэконечностн можно слушать этп речи, н смотреть па этн картины, и