* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

3.7. opnakel` qbnand{ h menaundhlnqŠh m` qŠ{je bejnb (XVIII#XIX "".) В годы последовавшие за началом Великой Французской революции, может быть, впервые в истории человечества на глазах одного поколения коренным образом изменился мир. К 1815 г. Западная Европа стала совершенно иной, чем она была в 1789 г. И всем вдумчивым свидетелям великих событий было ясно, что эти грандиозные преобразования не были случайными. Они были неизбежными, неотвратимыми. Конкретные события могли быть одними, могли быть иными, но конечный их итог не мог быть другим. Это создавало условия для возрождения исторического фатализма и даже провиденциализма. Уже известный нам французский мыслитель и писатель Жозеф де Местр (1753–1821) в работе «Рассуждения о Франции» (1797; рус. пер.: М., 1997) прежде всего подчеркивал объективную предопределенность хода Великой французской революции. «Самое поразительное во французской Революции, — писал он, — увлекающая собой ее мощь, которая устраняет все препятствия. Этот вихрь уносит как легкие соломинки все, чем человек мог от него заслониться: никто еще безнаказанно не мог преградить ему дорогу. Чистота помыслов могла высветить препятствие и только; и эта ревнивая сила, неуклонно двигаясь к своей цели, равно низвергает Шаретта, Дюмурье и Друэ. С полным основанием было отмечено, что французская Революция управляет людьми более, чем люди управляют ею. Это наблюдение очень справедливо, и хотя его можно отнести в большей или меньшей степени ко всем великим революциям, однако оно никогда не было более разительным, нежели теперь. И даже злодеи, которые кажутся вожаками революции, участвуют в ней в качестве простых орудий, и как только они проявляют стремление возобладать над ней, они подло низвергаются»1. Силой, определяющей ход революции и истории вообще, де Местр считал божественный промысел, существование которого, однако, по его мнению, не отменяет свободы воли человека. «Все мы привязаны, — утверждал он, — к престолу Всевышнего гибкими узами, которые удерживают нас, не порабощая. Одно из самых больших чудес во всеобщем порядке вещей — это поступки свободных людей под божественной дланью. Покоряясь добровольно, они действуют одновременно по собственному желанию и по необходимости: они воистину делают, что хотят, но не властны расстроить всеобщие начертания. Каждое из этих существ находится в центре какой-либо области деятельности, диаметр которой изменяется по воле предвечного геометра, умеющего распространять, ограничивать или направлять волю, не искажая ее природы»2. Сходные взгляды развивались философом и публицистом Луи Габриэлем Амбруазом виконтом де Бональдом (1754–1840) в работе «Теория политической и религиозной власти в гражданском обществе» (1796). Критикуя концепцию общественного договора, он отстаивал идею, что как природа, так и история являются проявлением божественной воли. Бог — создатель общества и наставник рода человеческого. Идея провиденциализма нашла свое выражение в книге известного писателя и мыслителя Франсуа Рене де Шатобриана (1768–1848) «Гений христианства, или Красоты христианской религии» (1802; на рус. яз. переведены лишь две повести, призванные иллюстрировать теоретические положения труда: Атала, или Любовь двух дикарей // Французская романтическая повесть. Л., 1982; Рене, или Следствия страстей // Французская новелла XIX века. Т. 1. М.; Л., 1959). В трактате Шатобриана целая глава была посвящена восхвалению историческая концепция Ж.Б. Боссюэ. Сторонником провиденциализма принято считать крупного немецкого историка Леопольда фон Ранке (1795–1886). Действительно, в предисловии к первому своему труду «История германских и романских народов с 1494 до 1535 г.» (1824) 1 2 Местр Ж. де. Рассуждения о Франции. М., 1997. С. 14–15. Там же. С. 11. 267