* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

459 АВТОБИОГРАФИИ РЕВОЛЮЦИОННЫХ ДЕЯТЕЛЕН 70 —80 ГГ. 460 расточителен и так бесхозяйствен, что после его смерти наследники отказались от своих прав; сохранились только 400 десятин при д. Христофоровке, записанные на имя моей матери, Екатерины Христофоровны, еще при жизни деда; она разделила их впоследствии с двумя сестрами и братом—Петром Христофоровичем. Мой отец служил сначала лесничим в Мамадышском уезде, и первые шесть лет жизни я провела в доме, который стоял на опушке большой лесной дачи, где кругом не было ни другого жилья, ни селенья. Так как отец часто бывал в разъездах, то страх перед опасным соседом—„дремучим" лесом, с рассказами о разбойниках, беглых и мед­ ведях наполнял все мои детские годы. Отец и мать, совершенно различные по темпераменту, были оба люди энергичные, с твердой волей, очень деятельные и работо­ способные. В той или иной мере они пере­ дали эти качества всем нам—4 сестрам и 2 братьям, из которых ни один не прошел бесследно в жизни. Брат Петр был крупным горным инженером; Николай сделал блестя­ щую карьеру, как певец русской оперы, а сестры: я, Лидия и Евгения участвовали в революционном движении,—я провела 20 лет в Шлиссельбургской крепости, а они по суду были отправлены в Сибирь. Что касается младшей сестры Ольги, то она бы­ ла энергичной работницей в области куль­ турно-просветительной деятельности в Омске и в Ярославле. Воспитание, полученное нами, было су­ ровое. В моей книге „Запечатленный труд" (ч. 1-я) мое детство описано подробно. В нем не было признания личности ребенка, не было ласки и близости с родителями; но царила дисциплина, прививались спар­ танские привычки, а к братьям применялись нелепые кары и телесные наказания. От­ раду и утешение, а порой и защиту, мы находили только у старой няни—Натальи Макарьевны. Она была крепостной, не-даром давно отпущенной на волю: за полве­ ка своей жизни она вынянчила три поколе­ ния барчат. Строгий, взыскательный отец был вспыльчив, а мать, по натуре мягкая и гуманная, первое десятилетие замужней жизни не имела ни того развития, ни того влияния, которые приобрела с годами. Да и отец, бывший на 15 лет старше ее, сильно изменился, когда с падением крепостного црава стал служить мировым посредником, и реформы начала царствования Алексан­ дра II потрясли старые нравы и устаревший быт. В 1858 году мы переехали в ТетюшскиЙ уезд, в Христофоровку, и вся внешняя об­ становка нашей жизни совершенно измени­ лась. Мрачная тень „дремучего" леса исчезла. Большой дедушкин дом стоял в саду из фруктовых деревьев, а за ним шел парк с солнечными полянами, белыми березками, с прудами и оврагами, на дне которых би­ лись роднички. В густой чаще орешника, черемухи и клена рос папортник, „цветущий раз в сто лет", краснели волчьи ягоды и костеника, а на опушке было множество земляники. В этой привольной обстановке, где было все, что дает радость детям, и где мы прожили 5 лет, я полюбила природу. Общение с нею в ранние годы, в связи с позднейшими впечатлениями, сделало бо­ гатый вклад в мой духовный мир: оно дало мне полноту жизни, то мироощущение, ко­ торого лишены постоянные жители горо­ дов. Если суровость отца и отсутствие нежных отношений с родителями не оставили свет­ лых воспоминаний, то в домашней обста­ новке надо признать и хорошее: между от­ цом и матерью никогда не было ссор, в доме не было слышно бранных слов и не было лжи, т. к. строго соблюдалось правило ни­ чего не скрывать от отца; жизнь в деревне и отсутствие знакомств избавляли от неле­ пых городских условностей, и мы не знали ни лицемерия, ни пересудов и злословия. Вторая полоса моей жизни наступила в 1863 г., когда меня отдали в Казанский Родионовский институт. Я оставалась в этом закрытом учебном заведении шесть лет и в течение их только четыре раза ездила домой, в деревню, на шестинедельные ка­ никулы. Наша жизнь в деревне была очень уеди­ ненная, не только без соседей, но и без всякого соприкосновения нас, детей, с кре­ стьянским населением. Это обстоятельство, на ряду с замкнутым пребыванием до 17 лет в институте, было условием крайне неблаго­ приятным для моего знакомства с жизнью и людьми. Что касается образования, то дома я учи­ лась охотно, а читать книги начала с 9 лет и с таким увлечением, что вечером прихо­ дилось их отнимать. К институту я была хорошо подготовлена гувернантками и сразу заняла место первой ученицы. Кончила я с шифром. Но знаний институт давал чрез­ вычайно мало; книг для чтения не полага­ лось, существовала библиотека, но всегда оставалась под замком; случайно попадавшие к нам романы приходилось читать тайком. Если мое умственное развитие в эти шесть лет только задерживалось, а не останови­ лось—этим я обязана моей матери, которая летом давала мне и сестре Лидии лучшие произведения русской и иностранной лите­ ратуры, и на вакациях мы с сестрой все дни проводили за книгой. Когда мне было 13 лет, дядя Куприянов позволил мне взять в институт журнал „Русское Слово" за целый год. В нем я прочла романы Шпильгагена: „Один в поле не воин", „Между молотом и наковальней"