* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

287 АВТОБИОГРАФИИ РЕВОЛЮЦИОННЫХ ДЕЯТЕЛЕЙ 70— 80 ГГ. 288 цепью вооруженной стражи. В зале воца­ рилась гробовая тишина. Вскоре двери совещательной комнаты растворились, и су­ дебный пристав произнес: „Суд идет". Сильно волнуясь, председатель дрожащим голосом прочитал приговор, коим военный суд, при­ знавая всех виновными в предъявленных им обвинениях, постановил подвергнуть всех двадцать восемь обвиняемых смертной казни через повешение, но, принимая во внимание ряд смягчающих вину обстоя­ тельств, возбудил ходатайство перед гене­ рал-губернатором о замене смертной казни для одних каторгой, а для других, в том числе и для меня, лишением всех прав и ссылкой в отдаленные места Восточной Си­ бири. В отношении Лизогуба, Чубарова, Виттенберга, Логовенко и Давиденко хода­ тайства о снижении меры наказания суд не возбуждал, и по отношению к ним приго­ вор должен был остаться в силе. Находив­ шийся в зале суда градоначальник Гейнц разрешил мне поместиться в одной камере с Виттенбергом и тут же отдал распоряже­ ние перевести меня к нему в камеру и выполнить аналогичные просьбы некоторых других подсудимых. Уже было совсем темно, когда я вошел в камеру Виттенберга. Он ходил взад и вперед по камере. Я уселся молча на кро­ вать. У меня не хватало духа заговорить, до чуткий, добрый и благородный Виттен­ берг поспешил вывести меня из этого со­ стояния и первый вступил в разговор. Го­ ворил он обо многом, вспоминал первые дни своего пребывания в Вене. С большим юмором рассказывал эпизоды из своей жизни в Вене. Он с восторгом впоминал о своих посещениях театра и особенно оперы, которую он очень любил. Виттенберг позна­ комил меня с содержанием оперы „Виль­ гельм Телль" и с большим чувством и гро­ мадным увлечением передавал особенно сильные места этой оперы. В эти минуты, казалось мне, Виттенберг забыл про все и перенесся в мир переживаний Вильгельма Телля. На второй день после приговора, т.-е, 7-го августа, Виттенберг был удручен и озабочен. Его волновало предстоящее сви­ дание с родителями: „Что я могу ответить, когда старики будут умолять подать про­ шение о помиловании? Как страшно пора­ зит их мой отказ, и как они будут реаги­ ровать на мой отказ. Поймут ли они меня?' Мысли эти неотступно преследовали Вит­ тенберга, волновали и терзали его душу. Утром 8-го августа Виттенберга позвали на свидание с родителями. В тяжелом и пода­ вленном настроении он оставил камеру, уходя на последнее свидание с любимыми родителями и со своим маленьким сыном. Стойкость, которую его несчастная мать проявила на этом свидании, успокоила и ободрила ее сына. Когда Виттенберг вошел после свидания в камеру, он был неузнаваем. Выражение лица было совершенно спокой­ ное и мягкое, он находился под впечатле­ нием поведения своей матери. Чуткая и благородная женщина проявила необычай­ ную сдержанность и спокойствие: ни ма­ лейшего даже намека на подачу прошения с ее стороны не было, а когда на обраще­ ние отца: „Может, ты подашь прошение ге­ нерал-губернатору", Виттенберг ответил: „Если осужденный переходит в православие, то наказание, говорят, смягчают на одну степень",—мать сказала: „Умри таким, какой есть, сын твой вырастет и отомстит за те­ бя". На этом разговор о прошении обор­ вался. Весь день Виттенберг находился под впечатлением поступка матери. Утром 9-го августа, когда надзиратель принес кипяток для чая, он с обычной ловкостью всунул в руки Виттенберга записку от моей сестры Ф. А. Морейнис, которая была его ученицей и очень высоко его ценила. В своей записке она писала, что хотела бы отомстить за его смерть. Виттенберг показал мне эту записку и свой ответ, который я целиком приво­ жу: „Мои друзья, мне, конечно, не хочется умереть, и сказать, что я умираю охотно, было бы с моей стороны ложью. Но это последнее обстоятельство пусть не бросает тени на мою веру и на стойкость моих убеждений; вспомните, что самым высшим примером человеколюбия и самопожертво­ вания был, без сомнения, Спаситель: однако, и он молился: „Да минует меня чаша сия". Следовательно, как я могу не молиться о том же? Тем не менее и я, подобно ему, говорю себе: „Если иначе нельзя, если для того, чтобы восторжествовал социализм, необходимо, чтобы пролилась кровь моя, если переход из настоящего строя в луч­ ший невозможен иначе, как только пере­ шагнувши через наши трупы, то пусть наша кровь проливается; пусть она падает искуплением на пользу человечества; а что наша кровь послужит удобрением для той почвы, на которой взойдет семя социализма, что социализм восторжествует и восторже­ ствует скоро—это моя вера. Тут опять вспоминаешь слова Спасителя: „Истинно говорю вам, что многие из находящихся здесь не вкусят смерти, как настанет цар­ ство небесное", я в этом убежден, как убе­ жден в том, что земля движется. И когда я взойду на эшафот, и веревка коснется моей шеи, то последняя моя мысль будет: „И все-таки она движется, никому в мире не остановить ее движения". В особой приписке, предназначавшейся для моей сестры, Виттенберг писал: „Если ты придаешь какое-либо значение моей воле, если считаешь священным мое по­ следнее желание, то оставь всякую мысль