* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

75 АВТОБИОГРАФИИ РЕВОЛЮЦИОННЫХ: Д Е Я Т Е Л Е Й 70—80 гг. 76 но я разошлась с Судзиловской во взгля­ дах на методы; я стояла за более решитель­ ный и быстрый подход, Судзиловская же была старше, осторожнее и благоразумнее. Б это время в Саратове провалилась са­ пожная мастерская Пельконена; нужно было поехать в Самару, предупредить Войнаральского; мне и предложили это сделать. Я с радостью взялась за это, так как в Са­ маре был почти весь мой кружок, и я рас­ считывала быстро устроиться на работу. Так и случилось: Войнаральского я не за­ стала в Самаре, а через крестьянину Бодяжина быстро устроилась на работу в село Малые Толкай среди молокан. Здесь в круж­ ке самарцев оказались новые лица: Черны­ шев Павел, умерший в тюрьме в 1876 г., похороны которого были первой демон­ страцией в Петербурге, и по поводу смерти которого было написано стихотворение, положенное на музыку н так любимое В. И. Лениным: „Замучен тяжелой нево­ лей", и Егор Лазарев, впоследствии извест­ ный эмигрант и правый с.-р, Дело пропаганды среди молокан шло так успешно, что чрез месяц, будь солидная ор­ ганизация и оружие, они готовы были „хоть сейчас" выступить, но, увы, ни того, ни дру­ гого не было, и мне оставалось только уехать в Самару. Здесь я застала Войнаральского. Мне нужен был паспорт, и ВойнаральскиЙ предложил мне поехать за ним в г. Ста­ врополь к его знакомой учительнице Ольге Сахаровой, а также заняться пропагандой в Ставропольск. у. Сахарова охотно дала свой паспорт (за что и поплатилась впо­ следствии арестом) и повезла меня и Вой­ наральского к своему знакомому учителю Канаеву. Канаев не очень-то охотно шел на пропаганду, и когда ВойнаральскиЙ со­ брал крестьян в школу и стал говорить о тяжести их жизни и средствах изменить эту жизнь, Канаев уехал с Сахаровой ка­ таться на лодке. Я же направилась в сосед­ нюю деревню Куликовку и там повела те же речи, что и ВойнаральскиЙ. В результате, когда я вернулась в школу, то и меня и' Войнаральского арестовали; но умышленно или случайно под утро стражи около школы не оказалось, и мы благополучно ушли и прибыли в Самару. Но тут нас ждал новый сюрприз: на квартире портних, куда мы явились, был арестован член кружка са­ марцев Фидедельфов, и была установлена слежка; Войнаральского, очевидно, поджи­ дали, и как только мы появились на квар­ тире, он был арестован, а вслед за ним и я. У меня к этому времени уже сложился довольно скептический взгляд на такой спо­ соб революционной деятельности, и поэтому арест не особенно меня огорчил. Что и как делать дальше, у меня еще не оформилось, и поэтому арест казался самым лучшим вы­ ходом из данного положения Т. обр., я очутилась в Самарском остроге, пока в общей женской камере суголовными; очевидно, администрация не подготовилась к таким многочисленным арестам, да еще женщин. Меня провезли через Саратов, Тамбов в Москву, где продержали Уз года, а затем в Петербург, где продер­ жали три года. Стоит остановиться на эпизоде моего зна­ комства с знаменитым впоследствии Судейкиным. Когда два жандарма привезли меня в Саратов, то вместо того, чтобы вверг­ нуть в узилище, меня посадили в гостиной жандармского полковника Гусева, подали кофе, и дочь полк. Гусева, молодая жен­ щина, вышла в гостиную занимать разго­ вором, как будто бы я приехала к ней с визитом; как ни молода я была и как ни мало знала жизнь, все же это вызвало во мне большое недоумение; когда же вслед за дочерью Гусева вошел муж ее, молодой блестящий офицер Судейкин, и в разговор стал вставлять неожиданно вопросы, то я поняла, что значит вся эта жандармская любезность и, конечно, насторожилась. В Мо­ скве, против Охотного ряда, во дворе ста­ рого дома помещалась гостиница „Лондон"; в ней было снято помещение для следствен­ но}) комиссии, возглавляемой прокурором Жихаревым и жандармским полковником Слезкиным. Принимая во внимание, что все движение 1873 — 74 гг. было стихийно, не организованно, не было выработано ника­ ких правил поведения на случай возможно­ сти ареста, всякий держал себя на допро­ сах, как умел и как мог, и не мудрено, что 16-летние юноши, как, напр., Рабинович, под ловким давлением жандармов не выдержи­ вали и начинали давать откровенные пока­ зания, а потом испытывали жестокие муче­ ния совести. Я вначале совсем отказалась давать какие-либо показания и, кажется, с полгода держалась этой тактики; затем, когда меня вновь вызвали на допрос, и когда я увидела, что многое известно из показаний товарищей, я' попыталась дать показания путем подтверждения вполне установленных фактов; но когда комиссия стала ловить меня, я вновь отказалась на этот раз уже в резкой форме; комиссия обозлилась и оставила меня в покое до суда. На поруки, конечно, не выпустили. Тюремное заключение дало бы свой плюс, если б продолжалось не так долго и не по­ дорвало на некоторое время здоровый от природы организм. Оно дало возможность пересмотреть на досуге свой умственный багаж и значительно пополнить свои зна­ ния. Нашлась возможность прочесть I том „Капитала" Маркса, „Всемирную историю" Шлоссера, „Историю философии" Куно Фи­ шера и т. д. На воле, конечно, не нашлось бы времени читать такие капитальные вещи. В Москве первое время пришлось совсем