* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки
21 ДостоевскШ. 22 справедливостей. Если, независимо отъ общественныхъ формъ, въ которыхъ складывается борьба добра со зломъ, читатель увлеченъ сущностью и проявлешями этой борьбы, то онъ увидитъ ее везде, и въ раннихъ пронзведешях* Д., — въ „Двойнике", въ „Униженных* и оскорбленных*",—и, конечно, только ею будетъ увлеченъ въ более позднихъ произведешяхъ. И также почувствуютъ себя среди героевъ Д. те читатели-резонаторы, ко торые более всего откликаются на во просы о вере, о любви къ лкдямъ, о смиреши передъ несчаст1ями, о горде ливом* протесте противъ несовершенствъ жизни. Вотъ причина разно образны хъ и противоречивыхъ суждешй о Д., а вместе съ темъ причина жиз ненности его творчества. Онъ говорить каждому читателю, но въ каждомъ за трагивает* иное; первые почитатели Д., люди гуманныхъ стремлений и граждпнскихъ чувств*, восхищались въ Д. не темъ, что находили въ немъ достойнымъ своего восторга последуюшде читатели, сторонники богоносныхъ свойств* русскаго народа. Самый ха рактер* изображения, самый способъ обращешя Д. съ жизненным* матер1аломъ способствовал* противоречиво сти оценок* его творчества, преобла данию патологш—по мненпо однихъ, нормальной деятельности—въглазахъ другихъ. Если Тургенев* изображал* своих* женщин* въ момент* высшаго расцвета духовных* сил*, высшей гар монии и высшей красоты, то Д. брал* своихъ героевъ въ минуты доходящей до крайних* пределов* душевной борь бы. Если Тургеневская женщины, не теряя своей связи съ землей, устрем лялись къ небу и, не утрачивая сход ства съ темъ, что знакомо каждому изъ нас*, превращались, благодаря счастливо выбранному моменту жизни, въ героинь, то по той же причине персонажи Д. казались душевно-ненор мальными, кандидатами в* психиатри ческое заведете, несмотря на близость основы ихъ душевной жизни къ тому, что переживают* нормальные люди. Белинсшй говорил* о дарованной Д. правде, но эту правду, эти общечело веческая свойства Д. добывал* изъ того хаоса, въ который повергает* че ловека неразрешимая душевная борь ба. Моменты спячки, даже моменты светлых* душевных* стремлений не интересовали Д. Только тогда, когда над* человеком* надвигалась какая-то грозная буря внешнихъ событш, или его собственный переживания доводили душевную муку до крайняго предела, только тогда Д. находилъ почву, удоб ную для искашя художественной и жизненной правды. Часть критики находила, что все творчество Д. можно разделить на две половины: первую, когда гуманный начала господству ют* над* писателем* и все его вни мание обращено ва социальную не справедливость, на страдашя уни женных* и оскорбленных*, и другую, последовавшую за каторгой, за дол гими испытаниями, от* которыхъ Д. прятался въ вымученной теорш о бла гости страдашя. Въ этой второй по ловине гуманвыя идеи первой будто бы заменяются проповедью смирешя; те, кто противъ этой проповеди, русск1е отрицатели современной Д. эпохи, подвергаются съ его стороны осмеянпо и осуждению; въ эпизодических* сце нах*, а иногда и въ целых* романах* Д. делает* ихъ смешными и глупыми или отвратительными и ужасными. Друпе читатели не признают* этого делешя на две половины, и*надо при знаться, что, если рассматривать осно вы творчества Д., то между обеими половинами его деятельности—до ка торги и после каторги—существенной разницы нет*. Д.-романиста нельзя делить на основании гвхъ или других* публицистических* выпадовъ его. Как* романист*, Д. не устанавливал* пра вил*, не руководился теми или дру гими гражданскими взглядами; все это доже въ романахъ было деломъ пу блициста. Какъ романист*, онъ изобра жал* борьбу, процесс* жизни, проти воречивый и не поддаю miftся подла живай iro под* т е или друпя граждан ская тендешци. Для него загадка жизни была неразрешима, и уже по одному этому неправы поиски практи ч е с к а я руководительства въ его творешяхъ, несправедлив* взгляд* на Д., какъ на учителя жизни. Несомненно, одно сторонни читатели, видящие въ Д. (хотя бы только первой половины