* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки
405 Гошеръ 406 развитии грандпознаго сюжета, непоко лебимо лежить па обеихъ поэмахъ, выдержавъ трудное испыташе той раз дробительной, атомистической критики, кот. съ успехомъ, едва ли цт>ннымъ, отыскиваетъ въ композищи „Илиады" и „Одиссеи" отдельный несообраз ности, мелочные упущения и пробелы. Внутренняя архитектоника поэмъ го ворить ягодного гения-создателя; пусть и были къ его услугамъ множествен ные материалы, но онъ претворилъ ихъ въ высшее единство. А недоуме нию относительно того, какъ могла чья бы то ни было индивидуальная память, въ эпоху устной народной поэзии, вместить въ себе такня огромныя создания слова,—этому противо полагается теорйя мног. ученыхъ, допускающихъ очень раннее существо вание у грековъ письменности—даже въ X I в. Какъ бы то ни было, въ р е шении гомеровск. вопроса теперь преобладаеть направление среднее между сепаративнымъ и унитарнымъ; его сторонники (иЧнрхгофъ, Дюндеръ, Гротъ, Магаффи, Вилламовицъ-Меллендорфъ) итриходятъ къ выводу, что въ X или IX в. была создана поэма о распре между Ахилле с омъ и Агамемнономъ („Ахиллеида", эмбрйонъ „Илиады") и о связанной съ этимъ борьбе ахеянъ и троянцевъ; „Одиссея" же сочинена гораздо позднее, и не Гомеромъ. Ин тересно отметить, что новейипий из следователь D. Miilder („Die Bias und ihre Quellen", 1910) считаетъ „Илиаду" плод омъ индивидуальной фантазии, свободно и своеобразно использовавшей прежние материалы. Но какъ бы ни различались мнения отдвльн. ученыхъ относительно состава и времени про исхождения обеихъ поэмъ, нетъ разно гласия въ томъ, какой нетленный памятникъ искусства и миросозерцания представляютъ оне собою. Неизмен ный спутникъ человечества, его ровесникъ, седой и старый какъ оно, Г. пропускаетъ мимо себя ряды поисоленйй, века и даже вотъ уже наверное два тысячелетия,—и эпосъ его все остается, величественный и мощный, вьидерживаетъ сокруигштельный наноръ и кри тику временъ. Былъ, правда, неболь шой периодъ, въ эпоху Возрождения, когда многие И1зъ тогдашнихъ автори* тетовъ ставили Г. нише Вергилия; но эта, историческ. условиями объяснимая, аберращя прошла, и после нея только усилилось благоговейное внимаше къ Г. А для самихъ грековъ „Илиада" и „Одиссея" были не только источникомъ эстетич. наслаждений, не только высокой литературой: нетъ, „Библия грековъ", книга ихъ книгъ, энцикло педия эллинскаго мира,—обе поэмы со ставляли тотъ поэтический кодексъ, въ кот. нашли себе выражеше история и религия, семейный и государствен, быть, весь опытъ жизни, все духов ные интересы велик аго язычества. Оне питали собою; оне создавали мо ральный воздухъ, ту идейную атмо сферу, которой дышала вся антич ность. Священенъ и неизсякаемъ былъ этотъ кладезь живой мудрости. Иные, впрочемъ, считали его глубокпя воды не целительными, а гибельными: мы слители, кот. поднялись до концепции единаго Бога, въ своей высшей рели гиозности чувствовали оскорблений отъ техь образовъ, человеческихъ, слишкомъ человеческихъ образовъ, въ ка кие Г. о б лека лъ боговъ; Гераклитъ, Ксенофанъ, певецъ единобожия, Пиеагоръ и Платонъ—все они хулили Г., признавали его безнравственнымъ и лживымъ наставникомъ человечества. Но, разумеется, съ объективн. точки зрешя, на кот. но отношению къ „Илйаде" и „Одиссее" могутъ стоять люди новаго времени, именно то и ценно, безценно въ Г., что, какъ бы забывъ о себе и всецело погрузив шись въ м!ръ окружающий, онъ въ своихъ поэмахъ отразилъ форму и со держание язычества во всей непри косновенности его наивнаго и непосредственнаго духа, раскрылъ „святую простоту" своего и своихъ соплеменниковъ мйропонимания и въ удивительномъ простодушш, въ мудрой объектив ности своего раз сказ а воспроизвелъ первоначальное, утреннее, детское состояние человеческой дупш,—ея не разложимые элементы, Съ искренно стью ребенка или гения онъ нарисо вал ъ ту великую единую семью, въ которую сливались н люди, и боги, и какъ равноправные и въ существе своемъ равноценные члены. Такое сближение смертныхъ и безсмертныхт.