* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

н (480–519) н что в них порой много схоластики, ничего нового в содержательном отношении, целые отрасли права остаются недостаточно проанализированными, что не способствует дальнейшему развитию науки права и, следовательно, совершенствованию законотворческого процесса, судебной практики. «Нет ничего страшнее для науки застоя и рутины, особенно же для такой науки, конечное назначение, конечная цель которой — служить практическим интересам общества», каковой и является юридическая наука — правоведение. В этой связи подчеркивалась нравственная ответственность юристов — ученых разного профиля. Реальная жизнь «обращается к юристу со своими запросами и требованиями, со своими неразрешенными проблемами. Имеет ли он право не внимать этому зову?». Говоря о важности и значении правоведения как науки, Набоков вспоминал О. Конта, который, подчеркивалось, ставил «общественные науки на вершину человеческих знаний не для пустого их возвеличения, а потому, что в них сходятся все прочие науки». Однако не всякое знание — наука. Научное знание — это знание, построенное с соблюдением законов логического мышления, которому органически присущи «методичность и систематичность», которое не подвержено какой-либо гадательной конъюнктуре, вырабатывается неспешно, «медленно и постепенно…». Без этого научная истина недостижима. В правоведении, как в любой иной отрасли науки, необходима подлинная истина, а не «пленной мысли раздражение». Актуальным остается замечание Набокова о том, что юрист-ученый «должен более всего остерегаться принимать какие бы то ни было выводы на веру. Только то, что в соответствующей области установлено точным наблюдением и строго научной индукцией как несомненный результат, может получить право гражданства в юридической науке». Это будет способствовать правильному развитию общественных отношений, народного правосознания, не позволит приносить жизнь в жертву ложных, а потому бесплодных, теорий. Анализируя правовое состояние российского общества начала XX в., Набоков разделял концепцию, которая в качестве главного постулата обосновывала положение об исторической необходимости установления в России конституционно-правового строя. Идея правового государства была основной в трудах юристов, философов, историков, принадлежавших к кадетской партии. Главная задача заключается в том, писал Набоков, чтобы внедрить в общественное бытие начала права, т. е. начала справедливости. Мотив справедливости, говорил он, должен лежать «в основании всех «элементарных положений права». Справедливость — внутренняя нравственная сущность и движущая сила права. В обществе закон должен господствовать не как фактор политической силы, а как акт справедливости, на основе которо478 го становится возможной необходимая правовая реорганизация общества, то есть трансформация «государственной власти из власти силы во власть права». Это не было «правовым романтизмом». Это было требование исторической необходимости. И если бы это требование было воплощено в жизнь, несомненно, России не пришлось бы испытать многие ужасы, выпавшие на ее долю. Когда в октябре 1905 г. русский император под напором политической активности земств, освободительного движения издал Манифест 17-го октября, а затем 23 апреля 1906 г. Основные законы, многие русские либералы восприняли это как установление в России конституционного строя, правовой государственности и очень обижались, когда оппоненты называли указанные документы лжеконституцией. Постулировалось, что это и есть «настоящая, подлинная конституция». Особенностью ее считалось то, что она, эта «конституция», законодательную, исполнительную и судебную власть соединяла «в лице Императора, который продолжает носить титул Самодержца». Преемственная связь государственных учреждений, замечалось при этом, «нарушена не была; представительный строй, введенный волею Монарха, был только новою страницей той же книги — Российской империи…». Царя стали именовать «главой государства», министры называли себя «конституционными министрами». Либеральная печать запестрела термином «конституционный закон», которым обозначался нормативно-правовой акт, одобренный Государственной думой и Государственным советом, и санкционированный собственноручно императором («Быть по сему»). Даже П. Н. Милюков поверил, было, что Манифест 17-го октября и Основные законы 1906 г. создали в России «новый строй, при котором не только Государственная дума и монарх, но и граждане, избирательный корпус, являются органами государственной власти». В. Д. Набокову подобный инфантилизм претил. «В 1905 году, — писал он, — абсолютизм формально прекратил свое существование». В действительности же все оставалось по-прежнему. «Конституция» введена была так ловко, что многих, «необходимых условий конституционного строя не было налицо». Подчеркивалось, что еще предстоит создать и гарантировать такие условия, конституционно установить и закрепить правовой строй, «провести в жизнь законы, построенные на началах действительной свободы граждан». Настольной политической «книгой» В. Д. Набокова, сторонника теории естественного права, была Декларация прав человека и гражданина 1789 г., провозгласившая в качестве незыблемых принципов свободу личности, правовое равенство всех граждан. Особенно занимала В. Д. Набокова проблема политической свободы. «Русское общество, — писал он в 1907 г., — ознакомлено главным