* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

198 ПУШКИНЪ. песнями, онъ, улыбаясь «сквозь слезы», обмолвился послатемъ къ горничной На-тапгЪ и несколькими эпиграммами в, подъ конецъ,страстнымъ послащемъкъ «Молодой вдове». Въ этомъ непостоянстве его—правда и богатство его души и творчества: уже тогда онъ не лицемерилъ передъ собой и другими,—оттого еще на лицейской скамье поэз1я его уже была «эхомъ» его сердца. Пусть это сердце еще не находило своей настоящей жизни, пусть эта тоска лучезарная была въ значительной степени навеянной, какъ и недавнШ эпикуреизмъ, она все таки была правдивой, такъ какъ юноша въ то время действительно жилъ приподнятой духовной жизнью. Но и этимъ еще не исчерпывается сумма тЪхъ настроений, которыя были знакомы его Музе. Уже въ лицейсшй першдъ его жизни ясно намечается еще одно ва-прйвлете,-~то, которому суждено было сделаться основнымъ и характерные уже длявсей последующей его поэзш—это удивительно тонкое понимание поэзш въ будничной, повидимому, серой житейской прозе,—это та «поэзия действительности», за которую справедливо Пушкина называютъ ппоэтомъ земли». Еще юношей онъ почув-ствовалъ неясное влечете къ этой земле, сумевъ любовными пазами посмотреть на нее и найти въ ней тонкую и своеобразную прелесть, которая ускользнула отъ взора его предшественников^ Правда, и Державину и Батюшковъ пытались слить эпикуреизмъ и горащанское наслажденie жизнью съ мирной обстановкой русской деревни, но у нихъ это шяше не было органическвмъ: она были только «гостями», иностранцами, принесшими въ деревню съ собою свой духовный М1ръ, но никогда не вникавшими въ настроешя деревни. Пушкинъ же еще въ одномъ изъ раннихъ своихъ произведен^ (^Городокъ») су мель слить себя съ «святой тишиной» русскаго захолустья. «Веселый садъ» сь старыми липами, съ цветущей черемухой и березовыми аллеями, маленький домикъ въ три комнаты, полная тишина, прерываемая лишь скрипомъ телеги,—вотъ тихШ пей-зажъ русской действительности. Таковы же и люди, живупце въ этой обстановке, таковъ и нашъ поэтъ, который легко и свободно сливается съ этой жизнью: Оставя каигъ ученье, Въ досужный мн'Ь часокъ У добренькой старушки Душистый пыо чаехъ. Не подхожу я къ pjTK'E, Не шаркаго предъ ней, Оаа не присЬдает-ь, Но тОтчйсъ же вестей Mai пропасть наболтает ъ. Старушка знаетъ все про соседей: Кто умеръ, кто влюбяекъ, Кого жена до моде Рогами убрала. Она все это разсказываетъ охотно собеседнику, еообщаетъ ему и о томъ, что Капуста двЪтъ да^га, бона свою мзяйку Ни-за-что наказал*^ Антошка балалайку Играя раздом&гь...» Подстать этой старушке и добродушный соседъ иноалидъ, охотно разсказываю-щШ о славныхъ дняхъ своей юности. Въ «Поеяанш къ Юдину» опять мы встречаемъ ту же теплую обрисовку русской жизни. Въ угаре житейской суеты светлымъ и мир-ньшъ миражемъ рисовалась передъ Пуш-кинымъ его Захарово: оно Съ заборами—въ р-Ьк^ волнистой Съ мостомъ и рощею т-Ьнистой Зерцдяомъ водъ отражено; На sojrMI домикъ мой... Кругомъ—садъ изъ старыхъ кленовъ и тополей.... Миръ и тишина кругомъ. Но вотъ ужъ поддень—въ светлой зад^Ь Бе се лье мъ круглый столь яакрытъ Хлйбъ—содь на чистомъ покрывал^ Дымятся щи; вино въ бокалй И щука въ скатерти лежитъ. Въ стихотворети «С онъ» опять передъ нами деревенсшй пейзажъ: Друзья мои! Какъ утро здёсь црекрасяо! Въ тиши полей, сквозь тайзу сбнь дубравъ, Какъ юный день сизеть гордо, ясно? Свйтл^етъ все; другъ друга перегнав^, Журчатъ ручьи, блестлть брега, безмолвны; Еще роса надъ свежей муравой; Златыхъ озеръ недвижно дреилотъ водны. Когда же «ненастной порой, при позд-немъ ТИХОМЪ свете» зимняго дня поэту приходилось сидеть «безъ свечки въ кабинете», и, часъ отъ часу, темв^лъ еветъ оконъ,—тогда неясное, тревожное настрое-ше овладевало имъ, и чудилось ему, что на сумрачномъ потолке «какой*то призракъ