* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

196 ПУШКИНЪ. за которой трудно разсмотреть действительность. Юноша очутился въ роскошномъ хоровод^ Хлой и Доридъ, въ кругу друзей, гд% царятъ тонмя анакреонтическая настроешя, и, отуманенный этой атмосферой, оранжерейной и не вяжущейся съ действительностью, онъ егЬлъ восторженную песнь безмятежному эпикуреизму..... Въ этомъ искусственномъ настроеншготовъ былъ онъ увидеть особую «мудрость», которую оаъ усмотрелъ и въ своихъ друзь-яхъ (Послате къ Галичу, Послание къ Ив. Ив. Пущипу). «Юноша-мудрецъ, пито-медъ негь и Аполлона», какъ онъ себя именуетъ, раеточалъ охотно наставлетя въ роде следующахъ: «Наслаждайся, наслаждайся, чаще кубокъ наливай, страстью пылкой утомляйся и за чашей отдыхай»; «Безъ вина здесь нетъ веселья, нетъ и счастья безъ любви»; «Ловить резвое счастье», «расточать безъ боязни жизни дни златые», «играть», забывая MIpcKifl печали,—искать истины «на дне бокала»,— вотъ что проповедывадъ юный «парнас-сшй волокита», «счасливый левивецъ», изнеженный любимецъ Харитъ», «резвый поэтъ», пневольвикъ мечты молодой»... Этотъ безпечный «Линда посетитель» легко смотре лъ на свою поэз1ю, «безпечно твори лъ для себя»; Муза его— вакханочка; его цевница — мечтанШ сладостныхъ певица: его послашя—«летуч1я», «стихи его ветрен-ны, онъ только «съ Музой нежится младой». Своимъ лроизведешямъ онъ не придавалъ особаго значешя: это «плодъ веселаго досуга; «они не для безсмертья рождены,—для самого себя для друга»; они создавалисъ «среди пр1ятныхъ забвешй». Онъ самъ охотно указалъ намъ, откуда шли эти настроешя: онъ себя въ одномъ стихотворении прямо назвалъ «небрежнымъ наследнике мъ» по-эзш ЛаФора, Шолье и Парни: эти «враги труда, заботь, печали», «сыны безпечности лёнивой», были ему «любезны»; «Муза праздности счастливой» венчала ихъ; «веселья, граодй перстъ игривый» «ожввлялъ» дхъ «младыя лары» — и нашъ молодой поэтъ, увлекаемый ими, «крался во следъ» за ними, за вхъ славой. Въ стихотворенш «Моему Аристарху» онъ протестовалъ противъ поползноветя Кошанскаго привлечь его къ серьезному творчеству; въ стихотворении «Къ Батюшкову» онъ такъ же энергично вастанвалъ, что его назначете— «цудить. на дудкё веселаго Эрм)я, что «петь при звукахъ лиры войны кровавый пвръ», следуя Марону,—не его уделъ, что онъ крестникъ Тибулла, поклонникъ Анакреона. Но, конечно, это былъ самообманъ. Уже въ Лицейскихъ стихотворешяхъ Пушкинъ доказалъ, что не только «песни пастух о въ», но и «грохоты громовъ» находили могуч1й отзвукъ на его лире. Эпоха 1812 года даже съ лиры Жуковскаго сорвала несколько сильныхъ, воиственныхъ аккор-довъ; темъ понятнее, что общее возбуждение должно было сильно отразиться на впечатлительном* и разностороннемъ сердце Пушкина,—и легкомысленный певець любви и вина охваченъ былъ сильными настроешями, которыя облеклись на этотъ разъ въ величавые, державыасйе языкъ, стихъ и образы. Эпопея 1812 г. вся прошла передъ глазами лицеистовъ: они провожали полки, уходивппе на брань, они следили за каждымъ извеспемъ, переживали въ своихъ юныхъ сердцахъ таюя велишя собьтя, какъ БородинскШ бой, пожаръ Москвы, взят1е Парижа; они, на-конецъ, встречали победоносную русскую армш и «спасителя» Европы Александра. «Воспоминашя въ Царскомъ Селе», «Напо-леонъ на Эльбе», «На возвращение Государя Императора изъ Парижа въ 1815 году»,— вотъ те величественные гимны, которыми отозвался Пушкинъ на патрютичесшя настроешя эпохи: «душой восторженной» юноша летелъ къ «сынамъ Бородина», къ «Кульмск имъ героямъ»... Императоръ Алек-сандръ стоялъ передъ нимъ въ ореоле славы и счастья: «Божество Россш», «величественный, безсмертпый», царь-спаситель— и передъ нимъ благодарная коленопреклоненная Европа и счастливый русскШ поселянинъ, въ слезахъ «благословляющей добраго царя» —вотъ какимъ, въ 1815 г., рисовался поэту Имп. Александр*. Образъ Наполеона, напротивъ того, рисовался въ мрачныхъ краскахъ «губителя», «свирепаго мятежника», «хищника»... Борьба двухъ колоссовъ - светозарнаго и мрачнаго - вотъ въ какихъ гранд10зныхъ образахъ воплотилась борьба Александра съ Наполеономъ. Не менее возвышенны были настроешя Пушкина, когда воспоминашя, связанный съ «прекраснымъ царскосельскимъ са-домъ», — этимъ «полнощнымъ Элй31у- момъ»,—витали надъ головой поэта. «Здесь каждый шагъ въ душе рождаетъ воспо-