* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

КИРФЕВСЩЙ. до 1 апреля, до окоячашя лекщй въ университете. Онъ слушалъ здесь Риттера, Гегеля, Шлейермахера и др. и познакомился лично съ Гегелемъ. Особенни бдаго-лр!Ятное впечатлите произвели на него лекцш Риттера по всеобщей географ!и; «каждое слово его д-Ьльно, писалъ онъ домой, каждое соображеше ново и вм'ЬстЬ твердо, дая мысль всемирна; малейшШ фактъ умнеть онъ связать съ бьтемъ земнаго шара; все обыкновенное, проходя черезъ кубикъ его огромны хъ свёденш, приносить характеръ гетальнаго». Сначала КиреевскШ предпо-челъ даже Риттера Гегелю, читавшему истор1ю философш въ одинъ часъ съ дер-вымъ: Гегель на его взглядъ въ своихъ лекщяхъ мало прибавлялъ къ своимъ со-ЧЙНеН1ЯМЪ и при »томъ плохо го вор иль, кашляя и проглатывая звуки; однако, потомъ онъ все-таки сталъ слушать его, вместо Риттера, разсудивъ, что овъ старъ, скоро умретъ, и тогда уже не будетъ возможности узнать, что онъ думалъ о каж-домъ изъ нов'Ьйшихъ философовъ. Шлейермахера КирЬсвскш слышалъ въ церкви и въ университет^. Проповедь, сказанная Шлейермахеромъ надъ т^ломъ страстно имъ любимаго едииственнаго сына, обнаруживала, по мийнш Кир^евскаго, въ знаменитомъ богослове-философе истинное глубоко-хриичанское сердечное расположение, но университетская лекция его о воскресении оставила по себе въ немъ чувство неудовлетворительности. «Ему также мало можно отказать, писалъ КиреевскШ, въ сердечной преданности къ религш, какъ п въ философскомъ само-державги ума. Но сердечныя убеждения образовалась въ немъ отдельно отъ умственныхъ и, между тбмъ какъ первый развились подъ вл^яшемъ жизни, классическаго чтения, изучения св. Отцовъ и Евангелия, вторыя росли и костенели въ борьбе еъ господствующимъ MaTepia-лизмомъ XV1XI века. Вотъ отчего онъ в'Ьритъ сердцемъ и старается верить умомъ. Его система похожа па языческШ храмъ, обращенный въ христианскую церковь, где все внешнее, каждый камень, каждое украшете, напомияаюгь объ идолопоклонстве, между темъ, какъ ввутри раздаются песни 1исусу и Богородице». Та-кимъ образомъ въ Киреевскомъ уже въ эту пору жило хотя и невысказанное прямо требоваше цельности воззрения и сознание безплодпости разсудочной раз- двоенности.—Нзъ Берлина, съ остановкою на три дня въ Дрездене, Киреевскгй про-ехалъ въ Мюнхевъ, где въ то время жилъ, занимаясь въ университете, брать его Петръ Васильевича Здесь первое время по пр1езде вниматемъ его овладела картинная галлерея: «иногда мне кажется, писалъ онъ домой, что я рожденъ быть живописцемъ, если только наслаждение вскусствомъ значить иметь къ нему способность ». Въ университете онъ слушалъ Шелливга, Окена, чптавшаго натуральную исторш и фпзюлопю, и Шорна, читавшаго исторш новейшаго искусства. «День мой довольно занять, пнсалъ домой КиреевскШ, потому что, кроме субботы и воскресенья, я четыре часа въ сутки провожу на университетских* лавкахъ; въ остальное время записываю лекцш». Кругъ знако-мыхъ Киреевскаго въ Мюнхен! составляли Тютчевы, Шеллингь и Окевъ. Въ Мюнхене КиреевскШ сталъ учиться итальянскому языку и вскоре могъ читать ятальян-скихъ классиковъ. Особенно восхищался онъ Аршстомъ: «м1ръ его фантазш, нпсалъ онъ, — это теплая, светлая комната, где можетъ отдохнуть и отогреться, киго мо-розъ ? ночь застали на пути... Для большей части людей его вымыслы должны казаться вздоромъ, въ которомъ нЬтъ ни тени правды. Но мне они именно потому и нравятся, что они вздоръ, и что въ нвхъ нетъ ни тени правды»... Изъ Мюнхена Ки-реевсшй думалъ было отправиться въ Ита-Л1Ю, въ Римъ, где былъ въ то время Шекш-ревъ и жилъ Мицкевичъ. Но безиокоясь за родныхъ, вследстВ1е тревожныхъ изнестШ о холере въ Россш, КиреевскШ въ ноябре 1830 г. изъ Мюнхена вернулся въ Москву. «Гермашей уже ыы сыты но горле», писалъ онъ роднымъ изъ Мюнхена еще въ iKurfc; насколько онъ уважадъ и высоко ценилъ немецкую науку и ученыхъ, хотя и критически относился къ нимъ, это видно пзъ сделанваго имъ признашя въ одномъ письме изъ Берлина, что какое-то особенное неведомое раньше расположение духа насильно, какъ чародейство, овладевает, имъ примысли: «я окруженъ первоклассными умами Европы»; но пародъ и немецкое общество въ своихъ будничных!,, житейскихъ отношешяхъ мало внушали ему расположешя къ себе: «нетъ, на всемъ земномъ шаре нетъ народа плоше, бездушнее, тупее и досадн-Ье немцевъ», писалъ онъ въ одномъ изъ последнихъ своихъ 43*