* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

100 ГЕРЦЕНЪ. полное опред-Ьлеше ихъ дружбы, достойной стать рядомъ съ знаменитой связью Гёте и Шиллера. «Дивна моя симпаия съ тобою, мы разны, очень разны. Въ тебе скрытая, неразвитая глубокая поэзхя — involuta. У меня есть поэзхя некоторымъ образомъ глубокая, но живая, яркая, поэзгя экспансивная, — evoluta... Твое бытхе более созерцательное, мое — более пропаганда. Я д-Ьятелень, ты — лентяй, но твоя л-Ёнь —деятельность для души... Глубокое познате другъ друга, взаимное дополнеше — вотъ начала этой дружбы, сильной выше всякихъ обстоятельства. Впосл?дств1и Г. не разъ улавливалъ въ смутныхъ настроешяхъ и проблескахъ мысли Огарева идеи и мысли, получавцпя у него полное, ясное огненное выражеше: онъ вдохновлялся настроешями друга, какъ поэтъ любимой женщиной. И дружба, действительно, оказалась выше всякихъ испытанШ до конца жизни Г. Онъ окружилъ О-а какимъ-то культомъ его сердечной натуры, прощая ему все за неизменную широту и глубину сочувств1я, за «женски-тих1й кроттй вравъ» (стихъ Огарева о себё), за преданность, наконецъ, раба, готоваго всемъ пожертвовать другу, разъ только будетъ надобность. — Изъ впечатлетй этой же поры необходимо наконецъ указать на сознательно воспринятый теперь впечатлетя деревенской жизни въ полноте ихъ, катя давались подростку при летнихъ наездахъ его въ родовое имеше Яковлевыхъ Васильевское. Не изъ одного же крепостного рабства слагалась поместная жизнь, и въ душу Г., по собственному его признашю, уже въ детскхе и ранте юношесте годы вошло чувство живой непосредственной связи съ роднымъ бытомъ; это чувство определяло впо-следствш, какъ глубошй фонъ, «русскую» и даже «руссофильскую» окраску некоторыхъ его воззретй и настрое-н1й. 10 декабря 1820 г. И. А. Яковлевъ, чтобы облегчить сыну прохожденге чи-новъ, зачислилъ его въ ведомство «экспедищи кремлевскаго строетя», показавъ ему 14 ле-гъ вместо 8. Своимъ порядкомъ Г. получалъ чины (кол. регистратора, губерн. секретаря, кол- лежскаго секретаря) и по желашю отца долженъ былъ держать при университете экзаменъ на чинъ асессора. Но юноша настоялъ на по-ступлети въ университетъ (съ осени 1829 г.), избравъ физико-математическое отдел eme философскаго факультета. Университетъ далеко не стоялъ тогда на должной высоте, и Г. не безъ осно-ватя вспоминалъ впоследствш съ благодарностью изъ всехъ профессор овъ только лектора физики и сельскаго хозяйства М. Г. Павлова; Пав л овъ читалъ на своихъ лекщяхъ также введете въ философш и излагалъ Шеллинга и Окена. Более, нежели профессуре, Г. считалъ себя въ университете обязаннымъ общетю съ товариществ омъ. Яковлевъ всячески старался ввести своего «воспитанника» въ ари-стократичестй М1ръ, но Г. остался чуждъ золотой молодежи, всецело отдавшись демократическому студенчеству. Около Г. и Огарева (годомъ позже поступившего въ университетъ) образовался целый кружокъ, въ который входили Н. И. Сазоновъ (1813— 1863), H. М. Сатинъ (1814—1873), Ва-димъ Пассекъ, H. X. Кетчеръ, А. Н. Ca-вичъ и др. Одновременно въ университете сложился другой кружокъ, центрами котораго были Н. В. Станке-вичъ, В. Г. Белинсюй, К. С. Аксаковъ и др., отдававппйся, въ противоположность кружку Герцена, не общественно-политическимъ и сощальнымъ вопро-самъ, а философскимъ, эстетическимъ и чисто литературнымъ интересамъ. «Имъ не нравилось наше исключительное политическое направление, намъ не нравилось ихъ почти исключительно умозрительное, они насъ считали фрондерами и французами, мы ихъ — сентименталистами и немцами». «Что мы собственно проповедывали,трудно сказать. Идеи были смутны — говорить Г.,— мы проноведывали французскую рево-лющю, потомъ проповедывали сен-симонизмъ и ту же револющю, мы проповедывали конституцию и республику, чтенхе политическихъ книгъ и сосре-доточете силъ въ одномъ обществе. Но пуще всего проповедывали ненависть ко всякому насилш, ко всякому произволу». Сенсимонизмъ въ особенности поразилъ воображете Г—а и его