* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

98 ГЕРЦЕНЪ. круга, куда всегда мечталъ ввести сына Иванъ Алексеевича Въ раннемъ детстве Г. увлеченъ безконечными разска-зами" о дв-Ьнадцатомъ годе, о героической военной и народной борьбе съ нашествёемъ враговъ, и самъ детски мечтаетъ короткое время о военной карьер^. Ее отецъ и прочилъ мальчику, какъ средство выхода изъ «ложнаго положешя», и не стеснялся разговорами о томъ въ его присутствш, и мальчикъ, разбирая вопросъ въ одиночестве, увидя, что этотъ путь ему навязываютъ, вдругъ охладеваетъ къ эполетамъ, лампасамъ и аксельбантамъ. На этомъ кончается пора ребячества Г.—Живой темпераментъ и острый умъ ребенка, перенявшаго или унаследовав шаг о отъ отца вечную шпильку и острогу; сочувствие къ судьбе добросердечной, всеми въ доме любимой, матери; не детское понимаше отношений барина и крепостныхъ и вообще зависимыхъ, — все это приводитъ къ ряду столкновений и тягостныхъ сценъ между отцомъ и подросткомъ, горячо заступающимся за мать. Въ годы школьничества Г. вошелъ внешне избалованный и независимый, но не безъ тайнаго надлома и горечи въ сердце. Образование его шло съ преобладающимъ влхяшемъ францувскаго элемента. Въ доме Яковлева была богатая французская библёотека писателей XVIII века, въ которой Г. рылся безо всякаго запрета или контроля. Зачитываясь всемъ, что попадало подъ руку, Вольтеромъ и Бомарше, Гёте и Коцебу, Г. рано усвоилъвольномысленныйскептицизмъ, какого держался и Иванъ Алексеевичу впрочемъ относившей релипю къ числу необходимыхъ convenances и требовавшей отъ домашнихъ исполнетя обряда говетя и т. п. Но Евангел! е осталось одной изъ дорогихъ сердцу Г-а книгъ: «Я читалъ безъ всякаго руководства, не все понималъ, но чувствовалъ широкое и глубокое уваженёе къ читаемому. Въ первой молодости моей я часто увлекался вольтерёанизмомъ, любилъ иронш и насмешку, но не помню, чтобы когда-нибудь я взялъ въ руки Евангелёе съ холоднымъ чувствомъ; это меня проводило чрезъ всю жизнь»... Уже въ отроческге годы, Г-а, съ силой релипознаго увлеченхя, охватываетъ стремлеше къ политической освободительной деятельности. Толчкомъ послужили впечатления, связанный съ декабрьскими событаями 1825 г. Пылкое воображете Г-а поразили разсказы старшихъ и дворни о 14 декабря, жуткёе разговоры объ арестованныхъ, увезенныхъ и смесь страха и уважешя предъ заговорщиками: «мало понимая или очень смутно — въ чемъ дело, я чувствовалъ, что я не съ той стороны, съ которой картечь и победы». Когда Москва 22 августа 1826 г. праздновала коров ацш, Г. на Кремлевской площади, потерянный въ толпе, «обрекалъ себя на борьбу». Это настроен!е стали невольно питать и некоторые изъ учителей Г. Въ лице учителя-француза Бушо предъ Г. была живая легенда великой французской революцш: суровый ста-рикъ-эмигрантъ, заметивъ въ мальчике интересъ къ якобинскимъ идеямъ, иногда разсказывалъ эпизоды 1793 года и какъ онъ уехалъ изъ Францёи, когда «развратные и плуты» взяли верхъ. Въ учителе русскаго языка, Иване Евдокимовиче Протопопове, Г. нашелъ человека, который указалъ ему на освободительное движете въ русской литературе. Долго Протопоповъ встре-чалъ въ своемъ ученике упорную лень и разсеянность, пока не догадался заменить сухое заучиваюе уроковъ по учебникамъ живымъ разсказомъ исто-рическихъ эпизодовъ и знакомствомъ съ новыми явлениями русской литературы. Преподавание это самъ Г. характеризовалъ,какъ «отрицательное»: добросовестно толкуя о метафорахъ, хрёяхъ, учитель объявлялъ реторику пустейшею ветвью изъ всехъ ветвей и сучковъ дерева познанёя добра и зла, рекомендовалъ «образцовый сочинешя» (обширная хрестомаия ложноклассической школы) и прибавилъ въ виде поощрешя, что десять строкъ «Кавказскаго пленника» лучше всехъ образцовыхъ сочинешй. Этому угловатому бурсаку, чувствовавшему, однако, въ чемъ билось сердце русской литературы, Г. открылся съ своими политическими злоумышленёями, и тронутый учитель сталъ носить ему тетрадки съ запретными стихами Пушкина и Рылеева, которыя Г. переписывалъ, училъ наизусть и страстно деклами-