* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки

ДОСТОЕВСШЙ. 649 поставить цензура ни какъ редактора, ни какъ- издателя. Надобно было решиться на меры эыергическгя. Я сталъ печатать разомъвъ трехъ типограф1Яхъ, не жалйлъ денегъ, не жал-Ьдъ здоровья и силъ. Редактор омъ былъ одинъ я, читалъ корректуры, возился съ авторами, съ цензурой, попра-влялъ статьи, доставалъ деньги, проси-живалъ до шести часовъ утра, спалъ по 5 часовъ въ сутки и ввелъ въ журналъ порядокъ, но былоуже поздно.. ,На1865 годъ у насъ осталось только 1.300 подансчиковъ. Теперь мы не можемъ за веимешемъ денегъ издавать журналъ и должны объявить временное банкротство, а на мне кроме того 16.000 долгу по векселямъ и 5.000 на честное слово... О, другъ мой, я охотно бы пошелъ опять въ каторгу на столько же летъ, чтобы только уплатить долги и почувствовать себя опять свободнымъ. Теперь опять начну писать романъ изъ иодъ палкп, т. е. изъ нужды, наскоро. Онъ выйдетъ эффектенъ. Но того ли мне надо! Работа изъ нужды, изъ-за денегъ, задавила, съела меня. И все-таки для начала мне нужно теперь три тысячи! Быось по всемъ угламъ, чтобъ достать ихъ,—иначе погибну! Чувствую, что только случай можетъ спасти меня! Изъ всего запаса моихъ силъ и энергш осталось у меня на душе что-то тревожное и смутное, что-то близкое къ отчаянда. Тревога, горечь, самая холодная суетня, самое ненормальное для меня со-состояше, и вдобавокъ—одинъ... А между темъ все мне кажется, что я только что собираюсь жить. Смешно, не правда ли? Кошачья живучесть!» Несмотря на страшную запутанность денежныхъ делъ, эта «кошачья жу в учесть» спасла Достоевскаго, и ужевъ самомъ скоромь времени онъ начинаешь понемногу выкручиваться изъ тяжелыхъ обстоя· тельствъ, какъ объ этомъ онъ разсказывалъ впоследствии въ письме къ некоему В. И. Губину: «Много я надавалъ векселей, между прочимъ (сейчасъ после смерти брата) одному Д....у; этотъ Д...ъ пришелъ ко мне и умолялъ переписать векселя брата (онъ до-ставлялъ брату бумагу) на мое имя и да-валъ честное слово, что онъ будетъ ждать сколько угодно. Я сдуру дереписалъ. Л.е-томъ 1865 года меня начинаютъ преследовать по векселямъ Д.,..а и еще какимъ-то (не помню). Съ другой, стороны, служащШ въ типографш (тогда у Нраца) Гавриловъ «редъявшгь тоже свой вексель въ 1.000 рублей, который я ему выдалъ, нуждаясь въ детгахъ попродолженпо чужого журнала... И вогь въ то же самое время Стелловскш вдругь присылаешь съ предложешемъ: не продамълия ему сочинешя за три тысячи, съ каиисашемъособаго романа и проч. и проч.—то есть на самыхъ уназительныхъ услов1яхъ. Подождать бы, такъ я бы взядъ съ квигопродавцевъ за право издания но крайней мере вдвое, а если бы подождать годъ, то конечно втрое, ибо черезъ годъ одно «Преступлен1е и наказаше» продано было вторымъ издашемъ за 7.000 руб. Долгу (все но журналу—Базунову, Працу и одному бумажному поставщику). Такимъ образомъ я на братнинъ журналъ и на его долги исгратнлъ 22 иди 24 тысячи, т. е. уплатилъ своими силами, и теперь еще на мне долгу тысячъ до пяти. Стелловскш далъ мне тогда 10 или 12 дней сроку думать. Это же былъ срокъ описи и ареста по долгамъ. Заметьте, что Д....Ы векселя предъявилъ некто надворный со-ветяикъ Б... Въ эти десять дней я толкался везде, чтобы достать денегъ для уплаты векселей, чтобы избавиться продавать сочинешя Стелловскому на такихъ ужасныхъ условьяхъ. Былъ и у Б. разъ 8 и никогда не заетавалъ его дома. Наконецъ, у звал ъ, что Б. другъ Стелловскаго, ходить по его дЁлаыъ и пр. Тогда я согласился и мы написали этотъ контракта... Я расплатился съ Д-.-.ъ, съ Гавриловымъ и съ другими и съ оставшимися 35 полуимпериалами поехалъ за границу. Я воротился въ октябре, съ начатымъ за границей романомъ « Преступлен! е и наказаше» и войдя въ сношеше съ «Русскимъ Вестни-комъ», отъ котораго и получилъ несколько денегъ впередъ. При написанш лйтомъ контракта со Стелловскимъ, я прямо сказалъ Стелловскому, что я не поспею написать ему романъ къ 1 ноября 1865 года. Онъ отвечалъ мне, что онъ и не претендуем., что онъ и издавать не думаетъ раньше, какъ черезъ годъ, но просилъ меня, чтобъ я къ 1 ноября 1866 года былъ аккуратнее. Все это было на словахъ и между четырехъ глазъ, но страшныя неустойки, если я манкирую къ 1 ноября 1866 года, остались въ контракте». Необыкновенная энерпя, «живучесть», Достоевскаго лучше всего выразилась въ томъ, что въ это тяжелое для него время,