* Данный текст распознан в автоматическом режиме, поэтому может содержать ошибки
Д0СТОЕВСК1Й. 637 мотный и даже не въ переяосномъ, а въ буквальпомъ смысле. Наверно болёе половины изъ нихъ ум4ло читать и писать... Съ перваго взгляда можно было заметить некоторую резкую общность во всемъ этомъ странномъ семействе; даже самыя резия, самыя оригинальная личности, царившая надъ другими невольно, и те старались попасть въ обшдй тонъ всего острога. Вообще скажу, что весь этотъ народъ, за некоторыми немногими исключея!ями неистощимо - веселыхъ людей, пользовавшихся за это всеобщимъ презрешемъ,— былъ народъ угрюмый, завистливый, страт -но тщеславный, хвастливый, обидчивый, и въ высшей степени формалисте. Способность ничему не удивляться была величайшею добродетелью. Все были помешаны на томъ, какъ наружно держать себя. Но нередко самый заносчивый видъ сменялся съ быстротою молнш на самый малодушный. Было несколько истннно-сильныхъ людей; те были просты и не кривлялись. Но странное дело! изъ этихъ настоящихъ сильныхъ людей было несколько тщеславныхъ до последней крайности, почти до болезни. Вообще, тщеславие, наруяшость были на первомъ плане. Большинство было развращено и страшно исподлилось. Сплетни и пересуды были без прерывные: это былъ адъ, тьма кромешная. Но противъ внутреннихъ уставом. и принятыхъ обычаевъ въ остроге никто не смелъ возставать; все подчинялись. Бывали характеры резко-выдаю-пцеся, трудно, съ усшпемъ подчинявииеся. Приходили въ острогъ тате, которые ужъ слишкомъ зарвались, слишкомъ выскочили изъ мерки на воле, такъ что ужъ и преступления свои делали подъ конецъ какъ будто не сами собой, какъ будто сами не зная зачемъ, какъ будто въ бреду, въ чаду; часто изъ тщеславия, возбужденнаго въ величайшей степени. Но у насъ ихъ тотчасъ осаживали, несмотря на то, что иные, до прибьтя въ острогъ бывали ужасомъ целыхъ селешй и городовъ. Оглядываясь кругомъ, новичекъ скоро замечали», что онъ не туда поп ал ъ, что здесь дивить уже не кого, и неприметно смирялся и попадалъ въ общШ тонъ. Этотъ общШ тонъ составлялся снаружи изъ какого-то особеннаго собственнаго достоинства, которымъ былъ проникнуть чуть не каждый обитатель острога. Точно въ са- момъ деле зваше каторжнаго, решенаго, составляло какой-нибудь чинъ, да еще и почетный. Ни прнзнаковъ стыда и раскаяния! Впрочемъ, было и какое-то наружное смирете, такъ сказать оффитальное, какое-то спокойное резонерство... Все это были только слова. Врядъ ли хоть одинъ изъ нихъ сознавался вяутронно въ своей ! беззаконности. Попробуй кто не изъ ка-торжныхъ упрекнуть арестанта его пре-ступлешемъ, выбранить его —ругатель-ствааъ не будетъ конца. ? ????? были они все мастера ругаться! Ругались они утонченно, художественно. Ругательство возведено было у нихъ въ науку; старались взять не столько обиднымъ словомъ, сколько сбидяынъ сжысломъ, духомъ, идеей, а это утонченнее, ядовитее. Безпрерывныя ссоры еще более развивали между ними эту науку. Весь этотъ народъ работалъ изъ-нодъ палки, следственно онъ былъ праздный, следственно развращался; если и не былъ прежде развращенъ, то въ ка-Toprfe развращался. Все опи собрались сюда не своей волей, все они были другъ другу чуж1е». Приведенная общая отрицательная характеристика подтверждается и описашями отдельныхъ типовъ каторжнаго населешя: таковъ злой, жестокш пьяница Газииъ, таковъ доносчикъ изъ дворянъ А-въ, таковъ отцеубийца, съ шутками вспоминающШ объ отце и др. Но рядомъ съ этимъ указываются въ населении каторги ташя черты, въ которыхъ можно усмотреть нечто светлое. Авторъ показываешь, что арестанты способны свято относиться къ данному слову, разъ по отпошенш къ нимъ проявляется человечность: самый фактъ довер!я подымаешь ихъ нравственно. Мы видимъ, какое увлечете иекусствомъ обнаруживается у этихъ острожниковъ, когда начальство разрешаете имъ театральное представление. Но более всего светлыя черты обнаруживаются подъ вл1ЯН1емъ релипи, которая всехъ равняете передъ Богомъ. Это особенное релииозиое настроете прекрасно рисуется Доетоевскимъ при описаахи Рождества. «Уважеше къ торжественному дню, разсказываетъ онъ, переходило у арестан-товъ даже въ какую-то форменность: немногие гуляли; все были серьезный какъ будто чемъ-то заняты, хотя у многихъ совсемъ почти не было дела. Но и праздные и гуляки старались сохранить въ